Ещё в 1825 году, внимательно обдумав «Горе от ума», Пушкин пишет о пьесе большое письмо А.А. Бестужеву:
«…писателя должно судить по законам, им самим над собою признанным. Следст. не осуждаю ни плана, ни завязки, ни приличий комедии Грибоедова. Цель его — характеры и резкая картина нравов».
Хочется быть чудаком и последовать за пушкинской мыслью, перенеся её непосредственно на самого поэта и его женщин, не осуждая ни плана, ни завязки, ни приличий их отношений. С единственной целью — осмыслить характеры и резкую картину нравов, столь отличные от века нынешнего.
Сегодня произведения Пушкина многим уже приходится читать со словарём. Для кого-то прозвучит странным, но, прежде чем открыть томик его стихов о любви или затеять знакомство с его биографией, в которой любовь и любовные отношения — серьёзные страницы его жизни, советую хотя бы немного познакомиться с тем историческим периодом, в котором он жил. Для плотской любви (слóва «секс» тогда ещё не существовало) очень важно, когда она происходит — по крайней мере, в какую историческую эпоху. Казалось бы, про любовь все всё знают. Но в современном мире большинство из нас ведёт образ жизни, всё же отличающийся от того, что был присущ началу XIX столетия. А наш герой занимался любовью именно тогда. И отношение к женщине, к плотской любви у него (не у него одного) совсем иное.
Непросто, но без этого не обойтись: чтобы приблизиться к Пушкину, нужно воссоздать исторические, общественные, семейные подробности событий, взаимоотношений, перекрещивающихся судеб давно уже отшумевшей жизни; осмыслить эпистолярное и мемуарное наследие десятков реальных персонажей пушкинской эпохи и пушкинского круга общения, потому что фактическую сторону русской истории большинство из нас знает очень скверно.
Есть данность — натура поэта, в которой всё обострено. Попойки, неизбежные карты и «рассеянный образ жизни», непременно включающий в себя «визиты к девкам»… Однако не нужно списывать на гены матери, поминать арапские корни. Он ведь был несдержан не только в поведении с женщинами. Общительный, добродушный и доверчивый по натуре Пушкин был мастером светской беседы и переписки, умел льстить и ловко обходить неудобные вопросы, но он постоянно совершал какие-нибудь выходки, которые уже в царствование Николая I немалому числу людей казались ужасными. Сознавал ли он сам это?
В лишённом экивоков письме князю П.А. Вяземскому от 27 мая 1826 года он проговорится:
«Мы живём в печальном веке, но когда воображаю Лондон, чугунные дороги, паровые корабли, англ. журналы или парижские театры и бордели — то моё глухое Михайловское наводит на меня тоску и бешенство».
Ясное дело, все мы крепки задним умом, особенно если глядеть со стороны на соединение им воедино театров и борделей. Но коли уж наблюдать по прошествии лет и без малейших «претензий», то складывается впечатление, что или женский идеал, поэтически «созданный» Пушкиным, направлял сексуальную энергию поэта на женщин, не очень-то соответствующих ему, или же он был мало озабочен этим самым соответствием.
Может быть, я ошибусь в каких-то мелочах, говоря о той или иной женщине. Но, вслушиваясь в «пьесу» собственной жизни, написанную Пушкиным, я не намерен критиковать ни его самого, ни женщин, которые любили его, ни женщин, которых любил он. Мне хочется уловить те штрихи, из которых возникали реальные портреты, «встроенные» в окружающую атмосферу исторического фона. Замечания, которые здесь присутствуют, пришли мне в голову, когда многие повторы судеб заставили признать их естеством времени, которое имело место быть на рубеже двух веков.
Жить в постоянном напряжении страстей было для Пушкина не уступкой темпераменту, как кому-то кажется (мол, играла взрывоопасная смесь африканской крови и вольного французского воспитания, решительного по амурной части), а сознательной жизненной установкой. И страстями, способствующими поэтическому вдохновению, для него были не только женщины, но и окружение будущих декабристов, страстью для него была и поэзия, и уединение на лоне природы. А самой сильной из страстей — черта, знакомая нам по И.А. Крылову и Ф.М. Достоевскому — он признавал страсть к игре. Так что представить натуру Пушкина, построенную на основе аскетизма, невозможно.
Как невозможно назвать аскетичным и само время, в которое жил Пушкин. Без этого не понять ни его поэзию, ни его переписку, ни его самого, ни его окружение, людей, с которыми он общался, в среде которых он жил, в обществе которых он вращался.