Опустившись на одно колено, чтобы закрепить их на моих щиколотках, он заметил: — Мы обещали всем женщинам нашего города

Опустившись на одно колено, чтобы закрепить их на моих щиколотках, он заметил: — Мы обещали всем женщинам нашего города, что у тебя не будет возможности избежать суда и той смерти, которой ты заслуживаешь. На мгновение я оцепенел — как ловко у меня отняли взлелеянное решение. Он попытался сомкнуть кандалы на моих щиколотках. — Он слишком толст для кандалов! — загоготал он, но потом так сильно их сжал, что сумел защелкнуть. Я закричал от боли и гнева, железо ранило мои лодыжки, но сержант спокойно защелкнул кандалы на другой ноге. — Они слишком тугие! — пожаловался я. — Я не смогу идти. — Ты сам виноват, что такой жирный, — заметил сержант. — Идем! Только теперь, когда он снова встал рядом со мной, я сообразил, что мне следовало пнуть его, пока он стоял на одном колене. Если я попытаюсь вырваться сейчас, то добьюсь скорее жестоких побоев, чем предвкушаемой мной пули в спину. Еще одна возможность потеряна. Отряд выстроился вокруг меня. Мне приходилось делать короткие быстрые шажки, но я не мог за ними угнаться. Кандалы больно вгрызались мне в ноги. Через три шага я захромал. С огромным трудом я сумел преодолеть короткую лестницу. К тому времени, как двери тюрьмы распахнулись и в глаза мне ударил яркий солнечный свет, боль была так сильна, что я уже не мог думать ни о чем другом. — Я не могу идти, — сказал я им, но в ответ меня просто толкнули в спину. Когда я споткнулся и едва не упал, они рассмеялись. Я поднял голову и оглянулся, продолжая семенить. Лицо идущего рядом Спинка раскраснелось от ярости, и он так сильно сжал губы, что они побелели. Я перехватил его взгляд, постарался забыть о боли и зашагал вперед. Короткий путь от камеры до здания суда стал для меня тяжелым испытанием. Лишь однажды я видел на улицах Геттиса столько народу — перед самым танцем Пыли. Завидев меня, толпа хлынула вперед. Женщина, которой я прежде никогда не видел, выкрикивала самые омерзительные ругательства, какие мне только доводилось слышать, а потом упала на землю и забилась в истерическом припадке. — Виселица слишком хороша для тебя! — крикнул кто-то из толпы и швырнул в меня гнилую картофелину. Она попала в одного из солдат, и он сердито взревел в ответ. Казалось, это только возбудило толпу, и со всех сторон в меня полетели гнилые овощи и фрукты. Я видел, как переспелая слива попала в Спинка, однако он продолжал шагать вперед, глядя перед собой. — Дорогу! Дорогу! — взревел сержант, и толпа неохотно расступилась. Боль в скованных лодыжках соперничала с волнами ненависти, исходящими от толпы. В зале суда было душно. Шаркая, я поднялся по ступенькам к скамье подсудимых. От зрителей меня отделяла стена, верхнюю часть которой образовывала железная решетка, что позволяло им хорошо меня видеть. Передо мной и чуть ниже находился столик, за которым сидел Спинк. Перед ним лежала небольшая стопка бумаг. Напротив, за большим столом, сидели капитан и два лейтенанта. За ними, на скамейках, нетерпеливо ждали своей очереди свидетели, готовые выступить против меня. Капитан Тайер, капитан Горлинг и Клара Горлинг заняли места отдельно от остальных. Семеро судей расположились на помосте в центре зала.