Какая-то несимпатичная особенность восприятия живописи во мне развилась. Во впервые увиденной репродукции я мгновенно улавливаю ницшеанство её создателя, но при этом ничто мне не говорит о его фамилии, как бы много его картин, как окажется, я уже ни разобрал.
Ну вот, смотрите.
Или вот.
Наверно, мрак* и какая-то мёртвость (подчёркнутое избегание детализирования) действуют в первую же секунду и наводят на ассоциацию с идеалом принципиально недостижимого метафизического иномирия, радость от которого автору только та, что вот-де – удалось дать образ этой принципиальной недостижимости.
Нужно иметь изрядное воображение, чтоб представить себе, какая жизнь должна была довести до такого всеотрицающего Этот мир мироотношения. А до того нужно иметь элементарное желание погружаться в такие крайние ужасы, пусть и на секунды рассматривания картины. Большинству их существо инстинктивно «говорит»: «Фэ. Не надо думать в такую плохую сторону». И большинство успешно не думает. А читая меня об этом, морщит нос: какое, мол, безобразие – о таком писать.
Я же, наверно, психологически немного ушибленный насчёт так понимаемого ницшеанства. Когда мне было 7 лет, американцы бросили атомные бомбы на Хиросиму и Нагасаки. И пацаны вокруг стали пересказывать россказни своих бабушек о конце света, о приходе Антихриста. А Бог что-то больно суров. Защитит ли теперь, если когда-то Всемирным Потопом чуть человечество не уничтожил во гневе. И пацаны говорили, что именно вон там, где разрушенная бомбёжками церковь (рядом с нашим двором), тогда и кончился Всемирный Потоп, потому что встретился тут со Всемирным Огнём. И они поглотили друг друга. – И я стал как-то повышено чувствителен к мистике и метафизике. Несмотря на нашу победу в войне. Ужасы самой войны мне помнились как несколько экзотичных воспоминаний, которые мама не все подтверждала.
Правда, это всё какие-то общественные переживания, а ницшеанство супериндивидуалистично. И такое не по мне, стихийному коллективисту.
Но головой я могу понять, скажем, Левитана, сердечного больного с середины 80-х годов, каждый следующий день считающего подарком. И до того у него была очень трудная в физическом и психическом смысле жизнь. – Можно понять заполучение подсознанием художника крайне мрачного идеала бегства аж в иномирие.
Это его картина «Лунная ночь, 1899» на первой репродукции.
А как быть со второй, Куинджи «Радуга»? Я не знаю бед Куинджи. Правда, есть дух времени. Он был ницшеанским большей частью – смертельная скука от затхлости всего. Томление. Всё – выглядит как нудное одно и то же. И предполагает сверхвзрыв, который, мол, унесёт аж в метафизическое иномирие.
Но.
Почему я не могу угадать автора по репродукции?
Сказывается, наверно, общая культура искусствоведения. Там не привыкли заниматься синтезом после и во время анализа. А не приведённое к духовному единству перечисление формальных признаков (например, у позднего Куинджи {выражавшего больший трагизм, чем в предшествовавшем романтизме его}: интенсификация цвета, сведенная к нескольким основным тонам, световые эффекты, достижение практически полной оптической иллюзии настоящего освещения) не способствует усвоению признаков стиля.
Впрочем, мой опыт неизбегания синтеза тоже не помог.
Обидно.
5 ноября 2021 г.
*- Большинство репродукций в сети не такие тёмные.
Это иномирия не устраняет. Каждый знает по себе, как потрясает лунное сияние, разлитое повсюду из-за большой влажности воздуха. «Выхожу один я на дорогу; / Сквозь туман кремнистый путь блестит…».
5.1102021.