Сколько не перечитываю «Войну и мир» - не перестаю удивляться: это надо же умудриться начать роман так, чтобы вызвать у читателя шок. Шок лингвистический, шок информационный и шок читательский, эстетический (не откажу себе в удовольствии выразиться именно так).
С первых же страниц произведения на читателя обрушивается целый ворох французских слов и выражений. Иногда вполне связных, объединенных темой и микротемами, а часто совсем бессвязных, состоящих из отдельных слов и выражений, причем, в большинстве своем имеющих аналоги в русском языке. Глаза читателя просто устают от постоянного движения сверху вниз и снизу вверх: от текста к сноскам и наоборот. И это вызывает раздражение. Сильное раздражение. Согласитесь, странный способ привлечь внимание читателя к своему творению. Если, конечно, автор не ставит себе целью вызвать у него (читателя) отвращение к прочитанному. Что вряд ли. Тогда зачем это Толстому?
Можно, конечно, предположить, что такая читательская реакция более характерна для нашего современника. В своеобразном рейтинге популярности французский язык отчаянно пытается отстоять третье место от набирающего популярность испанского, а на того, в свою очередь, напирают модные нынче китайский и японский. При безусловном лидерстве английского и уверенном вице-чемпионстве немецкого. Да, конечно, для дворянина (а точнее, образованного человека) XIX века этот рейтинг выглядел иначе: французский язык как язык межнационального дворянского общения – абсолютный лидер, далее шел немецкий как язык науки и предпринимательства, и только потом – английский, мода на который формировалась на протяжении всего XIX века. То есть для современника Толстого такое обилие французских слов и выражений переносилось гораздо легче, чем для нас с вами. Однако, мне кажется, это очередной миф из серии «эти дворяне только и делали, что в промежутках между театрами и балами дрались на дуэлях и катались по европам». Не стал бы Грибоедов устами Чацкого высмеивать «смешенье языков, французского с нижегородским», характерное для русского дворянства, а о галлицизмах графа Милорадовича ходило такое количество анекдотов, что Петька с Василием Ивановичем позеленели бы от зависти, а поручик Ржевский почувствовал бы себя, как минимум, неуютно. А ведь Милорадович – герой войны 1812 года, генерал-губернатор Санкт-Петербурга (должность, которую в 1812 году до назначения в действующую армию занимал М.И. Кутузов), то есть лицо в государстве значительное, топ-менеджер, как выразились бы сейчас. Так что ощущения современников Толстого от такой лингвистической агрессии вполне сопоставимы с нашими, современными ощущениями, и тем более интересно понять авторский замысел. Для чего это нужно?
При внимательном прочтении обращает на себя внимание тот факт, что обилие галлицизмов характерно для салона Анны Павловны Шерер, который в романе является символом, квинтэссенцией высшего общества, так ненавидимого Толстым. Когда у автора «есть возможность» перейти на русский, он тут же это делает. Так Анна Павловна представляет князю Василию «программу вечера»: «нынче у меня два очень интересные человека, le vicomte de Mortemart, il est allié aux Montmorency par les Rohans, (виконт Мортемар, он в родстве с Монморанси через Роганов – перевод Толстого, в оригинале в виде сноски) одна из лучших фамилий Франции. Это один из хороших эмигрантов, из настоящих. И потом l'abbé Morio; (аббат Морио) вы знаете этот глубокий ум? Он был принят государем. Вы знаете?» Если о виконте есть хоть какая-то информация (хотя непонятно, зачем необходим французский язык), то об аббате вообще ничего, но он все равно представлен по-французски. Но как только начинает говорить автор, ситуация меняется: «Приехал князь Ипполит, сын князя Василия, с Мортемаром, которого он представил; приехал и аббат Морио и многие другие». Нет никакой необходимости мистифицировать читателя, это говорит не Анна Павловна Шерер, персонаж для Толстого сугубо отрицательный и поэтому обязанный быть неприятным, а нормальный человек – автор. Поэтому о французах сугубо по-русски. Кстати, следует помнить, что все гости салона Анны Павловны говорят по-французски, а как передается сказанное ими – воля автора. Сам Толстой это демонстративно подчеркивает: «Он <князь Василий> говорил на том изысканном французском языке, на котором не только говорили, но и думали наши деды». По-французски (в графической авторской передаче) говорят «нелюбимые» герои Толстого, «любимые» же используют его по необходимости. Так, характерно первое появление на страницах романа князя Андрея: «Он поцеловал руку Анны Павловны и, щурясь, оглядел все общество.
— Vous vous enrôlez pour la guerre, mon prince? (Вы собираетесь на войну, князь?) — сказала Анна Павловна.
— Le général Koutouzoff, — сказал Болконский, ударяя на последнем слоге zoff, как француз, — a bien voulu de moi pour aide-de-camp... (Генералу Кутузову угодно меня к себе в адъютанты).
— Et Lise, votre femme? (А Лиза, ваша жена?)
— Она поедет в деревню.
Обратите внимание на психологическую выверенность диалога: князю Андрею неприятно это общество, но он вынужден находиться здесь, поэтому ведет себя, как все, но подчеркнуто «как все», что в данном случае выразилось в произношении. Как только ситуация меняется, меняется и речь князя Андрея:
«Князь Андрей зажмурился и отвернулся. Пьер, со времени входа князя Андрея в гостиную не спускавший с него радостных, дружелюбных глаз, подошел к нему и взял его за руку. Князь Андрей, не оглядываясь, сморщил лицо в гримасу, выражавшую досаду на того, кто трогает его за руку, но, увидав улыбающееся лицо Пьера, улыбнулся неожиданно-доброй и приятной улыбкой.
— Вот как!.. И ты в большом свете! — сказал он Пьеру.
— Я знал, что вы будете, — отвечал Пьер. — Я приеду к вам ужинать, — прибавил он тихо, чтобы не мешать виконту, который продолжал свой рассказ. — Можно?
— Нет, нельзя, — сказал князь Андрей, смеясь, пожатием руки давая знать Пьеру, что этого не нужно спрашивать».
Надо сказать, что данная особенность характерна для всех «любимых» героев Толстого. Есть еще одна причина обилия галлицизмов в романе, не психологического, а, так сказать, идейного характера.
Салон Анны Павловны Шерер – салон великосветский, Россия готовится к войне с Францией, сама Анна Павловна произносит патриотические по своему содержанию речи, но на каком языке она их произносит? На языке врага? Для фрейлины вдовствующей императрицы и ее гостей в этом нет никакого противоречия, но вот для автора противоречие есть, и это противоречие принципиальное.
Другие иностранные языки (немецкий и английский) тоже периодически появляются в романе, но в качестве художественного приема выступает только французский, тем более что погружение в него (я имею в виду романный французский) сопровождается для читателя другой агрессией – информационной. О ней – в следующей публикации.
Другие публикации по теме: