"23.10.44. Здравствуй, Володя!
Ты даже не можешь представить, как я обрадовался твоему письму. Ведь столько времени прошло с тех пор, как мы расстались. А я до сих пор не имел ни о ком никаких сведений. Воевал, били меня, бил я, и всё это без друзей, в одиночку. Ты ведь, наверное, знаешь, что я уехал учиться в академию, но закончить не удалось.
В октябре сорок первого года я уже был в окопах под Москвой. Но фронтовой мой дебют был непродолжительным, через несколько дней я был ранен и контужен, но в силу некоторых обстоятельств в госпиталь не уехал, пришлось ещё двое суток провозиться с фрицами.
Нас было всего до 20 чел[овек] и наше упорство помогло нашему соединению более или менее благополучно отойти и занять оборону. Мои люди, правда, погибли, остался я и два бойца, которые уже меня вынесли. За это был награждён орденом Ленина.
Раненого меня эвакуировали в Ср[еднюю] Азию, там отлежался, и к весне снова был на фронте под Харьковом. Там до июля 42 года воевал более или менее благополучно. Но в июле начался, если помнишь, наш блиц-драп.
Всё тут поперепуталось, драпали под лозунгом "спасайся, кто может!". Руководства отступающими частями никакого не было. Двигались за свой страх и риск, не зная ни обстановки, ни… вообще ни черта не знали.
Отступая, напоролся на немцев, получил пулю в ногу, все драпанули, я остался один на один с немцами, благо это была разведка, и их было немного, когда они подбегали ко мне. Я одного застрелил, а остальные удрали.
Ну и я решил тоже потихоньку эвакуироваться, кое-как выбрался на окраину села, где меня подобрали наши танкисты. Но с ними я проехал недолго, в одном селе танки были подожжены бомбёжкой, я как-то уцелел, но всё не слава богу. Село горит, бомбёжка, все бегут кто куда, немцы уже на окраине села, а я двигаться не могу.
Кое-как поднялся, двинулся, смотрю – два моих бойца бегут. Знаешь, как я им обрадовался! Они подбежали ко мне, подхватили, потащили. На одной улице заметили две легковых машины, я решил или погибнуть, или уехать на этих машинах.
Но хозяев этих машин не было: ещё бы, бомбёжка была такая, что чертям тошно – ну все и разбежались. Одна машина уже разбита осколками, другая исправна, как на грех, ребята мои, кроме как на конях, ни на чём ездить не могут, а тут ещё фрицы совсем уже рядом из автоматов строчат.
Пришлось самому садиться за руль, когда-то в совхозе я это пробовал, и это мне пригодилось. Машину эту я угнал и даже проехал на ней до Дона. Там, правда, пришлось бросить и чуть не вплавь перебираться на ту сторону. Короче говоря, очутился я опять в госпитале, в Тбилиси, отлежался и осенью 42 г. был опять на фронте под Орджоникидзе.
Зимой началось наступление. Наступали замечательно. Но мне лично не повезло. На одной из станций захватили мы нем[ецкий] штабной поезд. Бой за станцию был тяжёлый, но удачный. Братва моя подвыпила, ну и я немного хлебнул.
А в это время уже здесь появилось начальство, и один из моих гавриков напоролся на одного из них – полковника какого-то. Он, как я узнал, остановился около полковника оправиться, а тот на него набросился, у парня ещё горячка боя не прошла и он послал полковника на (...), самое главное, отличий у него не было, ну, тот, не долго думая, вытаскивает пистолет и застрелил парня, а я на этот грех подвернулся и увидел эту картину. Знаешь, какое зло меня охватило?
Короче, я этого полковника и прихлопнул из автомата здесь же. Потом я уже и сам не рад был этому. Знаешь, какой гай поднялся! Короче говоря, меня спасли только прежние заслуги, меня бы, пожалуй, уже бы не было, но когда меня схватили, то увидели на груди орден и стали немного повежливей. Короче говоря, разжаловали меня, сняли мою золотую звёздочку, а меня запузырили в штрафбат.
Вину я искупил свою, как говорят документы, кровью, в последующих боях был третий раз ранен, судимость сняли и даже наградили. После ранения я отлежался в госпитале и попал опять на фронт под Новороссийск, там опять был ранен – вылечили. После четвёртого ранения участвовал в десантной операции под Керчью.
Высадился я там в ноябре, просидел до апреля. 11 апреля началось наступление. 15 апреля мы уже были в Симферополе. Побывал дома. Товарищей никого не встретил. Циля Израилевна погибла, мне рассказывали о ней, рассказывали, как их вели расстреливать.
Котя тоже погиб, короче - погибло много людей, а вот сволочи до черта осталось. Знаешь, когда я пришёл домой, я не поверил своим глазам: все лоботрясы дома, даже те, которые были мобилизованы в армию; немцы пришли, и они повозвращались!
Я пришёл домой вместе с передовыми частями и они ещё не успели попрятаться. Мне тут же мать и порассказала про некоторых. Так я там одного пристукнул типа. Ну да ладно, ну их к чёрту. Сейчас я воюю в Карпатах, воюю потихоньку, "дослужился" до звания гв[ардии] старшины. Это после старшего лейтенанта. Да, смешно, но факт. Ну, а пока до свидания. Крепко жму руку.
Николай" [Ковалёв-Гредюшко].
***
Письмо находится в семейном архиве Костенецких.
Странно то, что с одной стороны, Николая действительно видели вошедшим в Симферополь вместе с освободившими его частями... См. письма родителей Владимира Андреевича.
С другой стороны, сколько я не искал сведений о нём, его награждениях на сайтах Министерства обороны, пересмотрел, кажется, все возможные варианты фамилии, но пока - ничего... - А.К.