Следствие по моему делу было проведено стремительно. Подробности рассказывать не буду, если захочешь, можешь сам прочитать. Где – ты знаешь. В общем, ровно неделю меня мучили допросами о моём офицерстве и эмиграции, а на восьмой день мне был вынесен приговор – расстрел. А еще через неделю расстрел заменили 25-ю годами лагерей. И поехал я в зековском обозе с конным конвоем в Карлаг – Карагандинский лагерь. В Карлаге меня направили в распоряжение управления «Спецшахтстрой». Шахты строить. А народу в лагере была тьма-тьмущая. На меня набросились все и сразу. Лагерный телеграф сработал. Всем было интересно узнать про белую эмиграцию и вообще про жизнь за бугром. Сначала меня дотошно расспрашивал важный гусь из НКВД некий Фриновский вместе с местными кумовьями, так – из любопытства, а потом уж я долго развлекал своими россказнями собратьев по несчастью. Да.
Про Фриновского расскажу. Приехал он в лагерь вершить правосудие. А было это так. Поставили одного из кумов перед зековским строем, Фриновский зачитал представление Особого Совещания при НКВД и приговор Военной Коллегии Верховного Суда о том, что такой-то такой-то за дискредитацию Органов, моральное разложение и нарушение режима приговорен к расстрелу. Вместе со словами «приговор обжалованию не подлежит» Фриновский достал из кармана галифе маузер и влепил куму пулю прямо в лобешник. Правосудие свершилось. Кум этот, оказывается, поставлял молоденьких красавиц – зечек из поварского состава и медперсонала местным партийным князькам. Опера из оперчасти, конечно же, прознали об этом и сочли личным оскорблением, поскольку сами пользовались этими бедными девицами и делиться ими ни с кем не хотели. И придумали каверзу. Взяли и грамотно подставили куму вновь прибывшую красотку. Красотка была с довеском - с трипперком. И, как говорится, кум и сам поймал, да и кого-то из партийных дружков успел наградить. А опера вдобавок ко всему этому еще и наверх стукнули. Маховик закрутился. И так бывало. А какие, я тебе скажу, любовные драмы случались на зоне. Году этак в тридцать шестом прибыла в лагерь одна москвичка. Ее отца – он был известный строитель - осудили и отправили в Норлаг. Норильский медно-никелевый комбинат строить. Она же только-только закончила в Москве мединститут и такая напасть. Красивая была девка и к тому же умница. Специализировалась она на легочных заболеваниях. Лечила зеков в медсанчасти и вертухаев в их госпитале. И случилось, что в госпиталь загремел с двусторонним воспалением легких молодой лейтенантик из оперчасти. Выходила она его и возникла между ними любовь. Любовь соединила в лагере дочь врага народа и оперативника НКВД. Забеременела она, и когда скрывать это стало невозможно, застрелил он ее от безысходности и застрелился сам. Смерть повенчала их. Лагерные Ромео и Джульетта. Шекспира только в зоне, увы, не оказалось. Плакал бы мир.
Ну, ладно. Время шло, и стал я присматриваться: куда я попал, кто они такие, эти зеки? И разделил их на четыре группы. Первая относительно небольшая группа - это политические или, как их называли, «политура». «Политура» делилась на две примерно равные по численности идейно-непримиримые фракции: коммунистов и троцкистов. Вторая, и тоже сравнительно небольшая группа – это уголовники. Деловые или фартовые, как они себя называли. Третья, и довольно многочисленная группа – это спецы. Инженеры и квалифицированные рабочие. И четвертая, самая многочисленная группа – это раскулаченные крестьяне, враги народа и родственники осужденных врагов народа, социально чуждые элементы, скрывшие социальное происхождение, деклассированные люмпены, тунеядцы и бродяги. Политические называли их трудовой зековской массой, уголовники – мужиками или придурками, а спецы – рабочей скотинкой. Разобрался я и в лагерных политических течениях. И скажу я тебе сейчас странную вещь. Зауважал я сталинскую систему, зауважал. В лагере, как это ни звучит дико, зауважал. Вот послушай почему. Как только я оказался в зоне и стал начальником промплощадки, меня сразу взяли в оборот троцкисты. Нет, не для того, чтобы обратить в свою веру. Это вторично. Первично то, что от меня зависело распределение людей по рабочим местам на каторжные работы. Я же и закрывал наряды и расписывал процентовку. Сто процентов нормы – сто процентов пайки, ну, и так далее. Уловил? Так вот. Был у нас видный троцкист Харлам Ламашов. Он все меня обхаживал. Все толковал мне о тьме политического невежества как недопустимой роскоши и глупости в наше лагерное время, об исторической необходимости перманентной, непрерывной, то есть, революционной борьбы как единственно верного пути к Мировой Коммуне. Толковал о всемирно-исторической роли русского пролетариата как факельщика Мирового Коммунизма. Слушал я его внимательно, но и, конечно, задавал вопросы. Ну-ка, говорю, поясни, товарищ Харлам, что за роль такая русского пролетариата? Он мне втирает, мол, победивший в России в классовых боях русский пролетариат должен протянуть руку интернациональной помощи своим угнетенным братьям в Германии, Франции, Китае, Индии, Зимбабве, Папуа и других странах. Спрашиваю: как это - протянуть руку, как это понимать? Да просто, отвечает, надо и легально, и нелегально снабжать коммунистов-революционеров этих стран оружием и деньгами, но лучше всего взять и отправить к ним на помощь наши пролетарские красные легионы. Они-то в момент раскочегарят топку Мировой Революции. Ладно, это я понял. И опять спрашиваю: это сколько же надо денег и оружия, и всего другого, чтобы собрать, одеть, обуть, накормить, обучить и вооружить эти самые красные легионы? Да так их создать и вооружить, чтобы не пробздеть всё как в Польше в двадцатом году. Когда с шумом и гамом, голым задом и говённым интернационализмом, с тухлым умником командующим попёрли к братьям полякам и получили крепкий братский пинок по заднице. Чтобы не повторилось как тогда, когда, протягивая руку, протянули ноги и сложили головы. Более ста тысяч голов оставили под Варшавой. Так, говорю, никаких голов не напасешься для вашей пермандючей революции!
А чтобы избежать таких проколов, убежденно поясняет Харлам, надо превратить Россию в военно-трудовой лагерь. Подчинить вся и всех этой грандиозной идее. Ах, вот как! Тут до меня дошло. Если бы во внутрипартийной грызне коммунистов победил товарищ Троцкий, то не десять процентов населения страны сидело бы по лагерям, как при товарище Сталине, а все сто. КАЖДОМУ по фуфайке, ложке и пайке – вот лозунг троцкизма. А те, кто не в фуфайках, те в пропахших потом и кровью шинелях и забрызганных блевотиной и кровищей сапогах. А во главе этого рая дьявол во плоти товарищ Троцкий. Представил я себе эту картину, представил себе мою Катюшку и все ее поколение в вонючих фуфаечках и драных обмотках и чуть было не заорал: - Слава товарищу Сталину! – Представился мне товарищ Сталин почему-то и белым, и пушистым, и немножко когтистым пёсиком со слегка окровавленной мордой на фоне трупной сатанинской хари товарища Троцкого. Присмотрись как-нибудь, глянь на фотографии, она действительно сатанинская. Но не заорал я, нет, не заорал, а тихо спросил: - Так значит вся страна в зоне, главный вертухай товарищ Троцкий, а ты, Харлам, в подручных? - Смотрю скривился Харлам и пробормотал, что, мол, сказано грубо, но близко к суровой правде революции. Суровую правду, говорю ему, ты, Харлам, сейчас получишь. И от души врезал ему в лоб. Так я расстался с троцкистами. Позволил я себе потом простую человеческую слабость. Ставил я Харлама и его активистов на самые тяжелые участки каторги, чтобы каждый прочувствовал на своей собственной шкуре то, что они прочили всему народу. Чтобы поняли: как абстрактная людоедская теория воспринимается на практике собственной родной и единственной задницей.
Ну, ладно. Разобрался я с троцкистами и возник передо мной следующий вопрос: а что же такое трафаретные лагерные коммунисты? По этому пункту все оказалось и проще, и сложнее. Проще потому, что даже в лагерных условиях коммунисты поголовно поддерживали и одобряли политику Сталина. Сложнее потому, что все они отрицали закономерность своего присутствия в зоне. Все они считали себя жертвой роковой ошибки и годами писали письма-жалобы во всевозможные инстанции, уговаривая и доказывая, что на свободе они могли бы принести больше пользы партии, государству и народу. Верных партии фанатичных единомышленников за колючую проволоку по лагерям? Долго это не укладывалось у меня в сознании, пока к нам на зону не попал Федор Мозгатый. Он–то и объяснил мне, что, вот, мол, лагерные коммунисты негодуют, пишут и жалуются. А все потому, что не понимают, что, если ортодоксу- коммунисту Иванову или Петрову удастся выскочить из зоны, как это было, к примеру, когда Ягоду у штурвала репрессий сменил Ежов и прошла театральная волна отмены приговоров, то эти вакансии в зоне немедленно займут их братья-близнецы по убеждениям Сидоров и Козлов. И, попадут они сюда, Сидоров с Козловым, скорее всего, по еще более идиотским обвинениям. Этого я тоже не мог понять и спросил: как так? Объясни. Сейчас объясню, ответил мне Федор. Взгляни, говорит, на «политуру». В основе своей это гнилая интеллигенция способная только балаболить. Физически слабая и никчемная, потому что ни черта не умеет делать руками. И потому создавать лагеря только для «политуры» экономически не выгодно, потому что все лагеря у товарища Сталина - это промышленные объекты, где зеки получают баланду, пойми это, не потому что сидят, а потому, что создают «прибавочную стоимость сталинского социализма при минимальных издержках». Так и сказал. А проще говоря: вкалывают, являясь бесплатной и бесправной рабочей силой, реализующей линию партии на индустриализацию страны. Что? Жертвы и людские потери? Это никого не волнует, поскольку с точки зрения классовой морали это тоже экономический показатель, своего рода налог, который Смерть собирает за эту самую «добавленную стоимость». Но вернемся, сказал Федор, к нашим баранам. О «спецах» говорить не будем. Эти, как правило, с башкой дружат и во всем могут разобраться сами. А посмотри на основной контингент, на так называемых «мужиков». Это в основе своей темная, безграмотная масса. Особенно те, кто родился в годы перед Первой Мировой и чьё детство и юность совпали с годами революции и Гражданской войны. Их никто, никогда и ничему не учил. В их головах Торричеллиева пустота, а в ушах пустозвонные лозунги типа «Вся власть Советам!», «Даешь Варшаву и Берлин!» и «Вперед к победе Коммунизма»! И таких по зонам миллионы. И когда-то они, или хотя бы часть их, покинут зону и выйдут на волю. И разве товарищ Сталин может допустить, чтобы эти люди уходили отсюда с головами, забитыми троцкистскими бреднями. Нет, не может! А кто может в зоне вести идеологическую борьбу с троцкистами, уклонистами, ренегатами и прочими политическими проститутками? Лагерные кумы? Да что ты! Ответ один. Только находящиеся в зоне коммунисты. Почему зона не подрывает их веру? Да потому, что они не просто сидят за колючей проволокой, а тоже участвуют в грандиозной стройке. И знают об Уралмаше, о Сталинградском и Харьковском тракторных заводах, о Днепрострое, Магнитогорске, Кузнецке, Саратовском комбайновом и Ростсельмаше, о строительстве автогигантов в Горьком и Москве. О твоем металлургическом гиганте в Балхаше тоже знают. Понял? - Тут до меня дошло. Пристроенные за колючую проволоку кондовые коммунисты, не осознавая трагикомичности ситуации и в силу бесовски верного сталинского расчета, проводят на зоне линию партии в борьбе с троцкизмом, и другими «измами» являясь, по существу, кандальными апостолами канонического, понимай сталинского, социализма. И тут меня осенило! Я понял, наконец, почему на зоне так много квалифицированных рабочих, брошенных сюда по совершенно дурацким обвинениям. Да потому, что и они проводят здесь линию партии, потому что без них «мужики» являют собой тупую мышечную силу неспособную к осмысленным и организованным трудовым действиям, неспособную к эффективному труду в сфере промышленного строительства и производства! И как на фотопленке при проявлении снимков, так и в моей озарённой голове возникли четкие причинно-следственные связи, и высветилась поистине бесовская красота замысла коллективизации и индустриализации страны. Коллективизация! Крепких сельских мужиков объявить кулаками-мироедами и ликвидировать как класс. То есть обобрать до нитки и отправить на стройки, рудники и промплощадки в качестве бесплатного трудового ресурса грандиозного плана индустриализации страны. Отобранным у кулаков имуществом, этой халявой, привлечь в колхозы остальных. Кто не прельстится на халяву, тот тоже загремит на фронт индустриализации. Лагерные кумы и спецы превращают это стадо в зековский трудовой коллектив. Есть в нем место и «политуре». Все учел товарищ Сталин. И даже исторически сложившийся общинный быт русской деревни психологически тонко вписал в политическую идею коллективизации и индустриализации страны.
Просветил меня Федор Мозгатый и относительно перипетий коллективизации. Говорил он мне шепотом, мол, ошибся товарищ Ленин, наш дорогой Ильич, в оценке перспектив развития русской деревни в эпоху диктатуры пролетариата, ошибся. Редко ошибался Ильич, а тут ошибся. То ли дворянско-барское происхождение подвело, то ли долгие годы жизни в эмиграции, то ли изменившие Россию до неузнаваемости Мировая и Гражданская бойни, то ли закравшаяся в мозг вождя мирового пролетариата болезнь.
Ведь как было дело? Когда вспыхнувшие, было, рабочие восстания в Германии и Венгрии были подавлены, а идея военного экспорта революции погибла вместе с армией под стенами Варшавы, то встал извечный вопрос: что делать? Гражданская война закончилась и содержать, и кормить далее шестимиллионную армию за счет продразверстки, то есть насильного отъема у крестьян излишков сельхозпродуктов, больше никакой возможности не было. По стране заполыхали крестьянские восстания. Выход был один: сократить армию. Так и поступили. Армию сократили в десять раз и отправили пять с половиной миллионов мужиков туда, откуда их призвали на военную службу, то есть по домам, а поскольку Россия была страной в основном крестьянской, значит, по деревням. Всех крестьян, в том числе и демобилизованных, по справедливости, нет, нет, не усмехайся, действительно, по справедливости наделили экспроприированной, то бишь отобранной у монастырей, помещиков и заводчиков землей, скотом и орудиями труда. А дальше, как писал Ильич в своей брошюре «О кооперации» и еще где-то, здравый смысл, преимущества механизации и электрификации сельского хозяйства подтолкнут единоличников к созданию сельских артелей или кооперативов на добровольной основе. А государству останется лишь стимулировать этот процесс созданием режима максимального благоприятствования в рамках авторской ленинской Новой экономической политики. И пошло дело. Как и предвидел Ильич. Но пошло очень и очень медленно. Гораздо быстрее стал развиваться другой процесс. Несмотря на равные для крестьян исходные условия, в деревне интенсивно пошел процесс социальной стратификации, то есть расслоения сельского общества на богатых и бедных. А вместе с этим повсеместно появились такие вещи как частная ссуда, аренда, найм, поднайм, вытеснение или поглощение сильными хозяйствами слабых, то есть полный набор атрибутов капиталистических рыночных отношений. А с ними, естественно, возродилась и ненавистная коммунистам эксплуатация человека человеком. Появились не только крепкие хозяева, но и деревенские капиталисты или, как их небезосновательно окрестили - кулаки-мироеды – беспощадные эксплуататоры батраков, или как их еще называли, бобылей, тептярей и кутников. И кто же стал этими кулаками-мироедами? И вот тут, при ближайшем рассмотрении вопроса, всех руководящих товарищей и товарища Сталина в первую очередь, ожидал неприятный сюрприз. Кулаками–мироедами в их значительной части стали вчерашние красногвардейцы еще недавно проливавшие под красными знаменами свою и чужую кровь за идеалы пролетарской коммунистической революции, за союз рабочих и крестьян. Это что же получилось? Для чего ж тогда делали революцию? Чтобы расплодить новых буржуев и помещиков? Проблема. Ильич к тому времени уже откинулся, гм, отдал Богу свою многогрешную душу, и решать проблему пришлось товарищу Сталину. Товарищ Сталин избрал революционный путь решения. Рубанул с плеча по Гордиеву узлу. Но не бездумно и не безоглядно рубанул. Все учел товарищ Сталин и все предвидел. Предвидел, что жесткая военно – полицейская тотальная коллективизация и ее стержень – уничтожение кулачества как класса – это колоссальные жертвы, а впоследствии и голод. Но не только товарищ Сталин предвидел такой исход событий, предвидели и некоторые другие. Об одном таком рассказал мне Федор Мозгатый. Секретарем Казахстанского Крайкома партии был тогда Голощекин Филипп. Приехал он к товарищу Сталину и рассказал ему, что местное население в Казахстане – это в основном кочевники и живут они отгонным животноводством. Рассказал, что заколхозить, то есть привязать людей к земле, к определенному месту, он может, а вот привязать баранов – не может. Им постоянно нужны новые пастбища. И посему он, Голощекин, предлагает создать кочевые колхозы. Товарищ Сталин выслушал его и, попыхивая трубочкой, задумчиво сказал: - Я военный коммунизм сам видел, о Мировой Коммуне слышал, а вот кочевой социализм это что-то новое. Вот что, Филя, не морочь мне голову. Бараны, бараны! Иди, работай и помни: Генеральная линия Партии для всех одна. Понял?
-Понял, - смиренно ответил Филя.
Чем это кончилось известно. Заколхозили - таки кочевников. Начался падеж скота от бескормицы и погибель многих людей от голода. Часть населения откочевала в Синьцзянь и Монголию.
Спросил я как-то Федю Мозгатова: отчего на зоне так много простых казахов и русских, которых ни к баям, ни к кулакам- мироедам, ни к специалистам, ни к люмпенам и вредителям, ни к троцкистам и многочисленным партийным уклонистам-онанистам; ни к родстственникам врагов народа и социально-чуждым элементам - ну никоим образом отнести невозможно? Нашел ответ Федор. Знаешь, сказал он мне, ни товарищ Сталин, ни его верный помощник трудяга товарищ Молотов, которого товарищ Ленин метко окрестил «каменной жопой», ни главный палач и «… гроза врагов метр с кепкой богатырь Николай Ежов» не в состоянии уследить за всем происходящим, за всей партийно-энкавэдэшной шоблой. А каких у нас везде поганеньких людишек во множестве, ты сам знаешь: у этого радость не тогда, когда он сам дом поставил, а тогда, когда у соседа сгорел. А чтоб так и было – взял, да и подсунул соседу головешку в завалинку, а на Ваньку указал. У другого соседка уж больно хороша: и грудаста, и игрива, и с понятием блудлива, только вот у муженька два огромных кулака. А посему - стуканул в энкавэде, и свободен путь к ман…Гм, да-а-а. Легко выпустить джина из кувшина, но нелегко потом совладать с ним. Плюс старая истина: лес рубят – щепки летят. Стук стоит в лесу и перестук. Вот так сказал Федор.
Но вернемся к товарищу Сталину и индустриализации. Предвидел товарищ Сталин, что рывковая лагерно-палочная индустриализация в условиях дефицита средств и кадров – это ошибки и просчеты, это аварии и катастрофы и, значит, жертвы. На кого их списать? Как на кого? На классового врага и происки его наймитов. А кто эти наймиты? Как кто? Идейные враги –троцкисты! Кто же ещё? И тут опять до меня дошло! Так вот почему товарищ Сталин не придушил, не пристрелил, не отравил и не зарезал на операционном столе товарища Троцкого как некоторых других товарищей, а просто взял, да и выгнал его из страны! Как раз в начале кампании коллективизации и индустриализации! Образ коварного и непримиримого забугорного идейного врага нужен был товарищу Сталину. Нужен был Козел отпущения и его козлята –троцкисты. Нужны для ритуально-политических закланий. А памятуя о национальной принадлежности этого Козла, товарищ Сталин, как фокусник, в любой момент мог теперь из своего потертого и прокуренного рукава достать и разыграть нужную карту. И карту безродного космополитизма, и мирового сионизма, и исторически загнивающего, но кусачего мирового еврейского империализма.
Передо мной возникла вся картина, и поразился я бесчеловечной красоте, ужасающей, но безупречной логике и уродливо – совершенной гармонии этого созданного товарищем Сталиным чудовища. И вот тогда я Систему зауважал. Да. Зауважал. Не оправдывая, и не приукрашивая её, что в моем положении было бы глупо, но зауважал. И потом, спросим прямо: когда Россия строилась иначе, чем на костях? Никогда. А такие понятия как законность, справедливость, равноправие? В России это миф. Подозреваю – вечный миф.
Но вернемся к товарищу Троцкому. Когда товарищ Сталин решил, что время охоты на троцкистских бесов прошло и идея ритуальных закланий троцкистских козлят с бесенятами себя исчерпала, был отдан приказ, и к черепу Главного Беса быстро пристроили альпеншток. Представляешь, в жаркой Мексике товарищу Троцкому раскроили череп ледорубом. Ледорубом! Смертельный привет из холодной России. Сталинский мистицизм и адский символизм. Я словно наяву вижу, как топорщатся рыжие прокуренные усы и как сотрясается от смеха рябая сталинская рожа. И словно наяву слышу, как сквозь смех, прерываясь, товарищ Сталин бормочет: - Устарел бородатый Карла, устарел. Не булыжник..ик…, нет не булыжник…ик… ныне оружие пролетариата.
Продолжение следует.
Полный текст см. роман «Фокус гиперболы»
Осужден по 58ст. Второй рассказ зека- бывшего
Белого офицера. О финской войне.
Ну, ладно. Я сижу, а годы идут. В тридцать девятом, в ноябре это было, произошел очередной перелом в моей судьбе. Призвал меня к себе главный кум – сам начальник лагеря – и спрашивает прямо в лоб: не хочешь ли ты, гражданин Гринев Георгий Иванович, так он ко мне обращался, тряхнуть стариной и повоевать? И рассказывает мне, что белофинны на Мурманск и Архангельск позарились, да на Ленинград покусились, да так обнаглели, сволочи, что пришлось Красной Армии отстаивать эти порты и Колыбель Революции на далеких финских территориях в тяжелейших зимних климатических и географических условиях в замерзших лесах и болотах. А разведчиков с боевым опытом зимних кампаний у нас не хватает. Оттого и потери большие. По зонам ищем. Кум горестно покачал головой и повторил: потери большие, а там мой сын, сам я, дурак, и просил, чтобы его туда направили, а теперь по зонам разведчиков ищем. Хотели в ноябре начать, а к шестидесятилетнему юбилею Вождя, к 21-му декабря, то есть, все закончить и преподнести ему Финляндию под новый год на тарелочке с золотой каемочкой. Да не так все пошло. Сказал это кум и поперхнулся. Понял, что лишнее сболтнул. Откашлялся и продолжил: дело я твое, Гринев Георгий Иванович, прочитал. Кресты и погоны ни Брусилов, ни Каппель просто так не раздавали, значит, опыт у тебя есть. Ну, так как, спрашивает, насчет того, чтобы повоевать? Готов, сразу ответил я, а сам думаю: это что же за дела такие, если товарищ Сталин разведчиков по зонам ищет. Достал кум из папки письмо, бросил его мне через стол и говорит: права переписки ты был лишен. Теперь с тебя это ограничение снято. Читай. От родителей было письмо. После моего ареста выслали их под Барнаул. Но, слава Богу, узнал я, что живы они и здоровы. Ничего мне начальник лагеря больше не сказал, да и что тут говорить – заложники мои родители, понятное дело.
Ну, ладно. Через неделю я был уже в Ленинграде, а еще через день попал в расположение энской стрелковой дивизии, застрявшей на Карельском Перешейке в районе местечка Увала. Комдив, начальник штаба и особист, когда я предстал перед их очами, смотрели на меня так, словно я прибыл с Луны. Особист взял в руки мое предписание и медленно зачитал вслух: - Приказом Разведуправления Ленинградского военного округа (номер и дата) Гринев Георгий Иванович прикомандирован к штабу энской стрелковой дивизии для выполнения специальных разведывательных задач. - Зачитал он эту абракадабру, и, смотрю, лица всей троицы просветлели. Чуть позже я понял в чем тут дело. Если бы в предписании было сказано как обычно «…направлен в распоряжение ….», то все эти отцы-командиры несли бы за меня – зека и бывшего белого офицера – всю полноту ответственности, махни я, положим, к финнам. А так кто откомандировал, тот и отвечает. И еще я сообразил, что мое положение дает мне определенные преимущества, потому что, не имея звания и должности, я могу действовать вне жестких рамок армейской субординации. Это хорошо. Но надо сначала осмотреться. Осмотрелся и загрустил. Что такое дивизия, закопавшаяся в снег среди лесов и замерзших озер и болот? Это медведь на привязи. Размахивать могучей когтистой лапой он может. Но толку от этого никакого нет. Один вред. И невозможно этого медведя днем уложить так, чтобы он не двигался и был незаметен. Финны это поняли и избрали простую, но эффективную тактику. Днем скрытно изучают расположение постов боевого охранения, ночью бесшумно небольшими группами по три – пять человек просачиваются между постами боевого охранения и или ночью нас минами закидают из легких минометов, или зароются в снег, а утром та-та-та, на лыжи и след простыл. А у нас убитые и раненые. Ну, ладно. Осмотрелся я и пошел к командиру разведбата. Вообще я как попал сюда, так с первого же дня подключился к их занятиям лыжной подготовкой. Утром, когда еще темно, и вечером, когда уже темно. Этот разговор с комбатом все откладывал. Не готов был. Хотел я к его ребятам присмотреться, да и самому надо было сходить в ночные дозоры. Ну, ладно. Созрел я, пришел к нему и говорю, мол, одна голова хорошо, а две лучше, а посему, давай, выкладывай соображения. Соображения-то есть, отвечает он, предложений нет. Вот в чем беда. И достает из полевой сумки планшет с картой. Вот, говорит, смотри: дислокация наших подразделений, а синие стрелки показывают места нанесения финнами ударов, над стрелками даты и примерная численность диверсантов. Посмотрел я: вся карта разрисована синим. Беда. А комбат продолжает, мол, пробовали мы и становится на след, как в охоте на волков, пробовали. Но потом отказались. Каждый раз, идя по лыжне, мы либо нарывались на засаду, либо попадали в ловушки с растяжками, либо след выводил нас на открытые места под огонь снайперов. Треть людей я так потерял. Комбат нервно закурил и отвел взгляд в сторону. А это что такое? - Спросил я и провел пальцем по желтой полосе, огибающей расположение одного из наших полков. Это территория, отвечает мне комбат, где, как я полагаю, находятся базы диверсантов. Они ведь тоже люди и летать не умеют. Сколько может пройти на лыжах ночью, осторожно и без шума даже хорошо подготовленный диверсант? Пройти, совершить нападение и быстро вернуться на базу. И где должна быть эта база? Я думаю в полосе пять - десять километров. Деревень здесь нет, есть мызы – хутора по-нашему. Вот они на карте отмечены крестиками. Как только дивизия двинулась сюда, население этих хуторов финны отселили в тыл. Прошелся я по этим хуторам. Что поделаешь? Война. Одни головешки от них остались. Но не все, далеко не все хутора обозначены на наших картах. Да и долго ли поставить временное строение. Авиаразведка тоже ничего не дает. Уж очень хорошо базы замаскированы и протапливаются только ночью. Вот такие дела. Комбат загрустил. Оставил я его и пошел к особисту. Тоже посидели над картой. Расписал он мне систему боевого охранения. Что только мы ни делали, рассказал он: меняли число рубежей охраны, ставили посты в шахматном порядке, смыкали с подвижными дозорными группами, ставили ловушки. Иногда финны попадались, но быстро приспосабливались к новой обстановке и перехватывали инициативу. И еще рассказал, что на днях к нему приезжал особист мехкорпуса. Корпус разворачивается на нашем левом фланге. Так вот, рассказал сосед: там финны вообще озверели. Продыху не дают ни днем, ни ночью. Танк ни одного выстрела не сделал, а смотришь, уже горит.
Ага, понял я, то-то они нас в последние дни не так долбят. Соседи основные силы финнов, видно, отвлекли на себя. И тут у меня появилась смутная мысль. Дай, говорю особисту, карту и покажи-ка расположение этого мехкорпуса. Замялся, смотрю, мужик, а я у него и спрашиваю: товарищ старший майор госбезопасности, будем воевать или целок изображать? Ладно, говорит, смотри. Взял карандаш и стал чертить. Так, говорю, а теперь ты смотри. Видишь эту поляну, она своим южным сектором выходит и к нам, и к частям мехкорпуса. Место открытое, но и это не мешает финнам доставать соседей-танкистов. А что, если вот здесь, говорю ему, в лесу, в полукилометре от поляны будет склад боеприпасов мехкорпуса. А? Особист мужик головастый, мысль ухватил сразу. Так, так, говорит, ложный объект предлагаешь сварганить, приманку для финнов? Склад боеприпасов приманка серьезная. Так, так. Смотрю, глаза его загорелись, начал он промерять на карте расстояния. Тут я его слегка охолонил. Говорю ему, брось ты курвиметр. Мерить, считать и планировать потом будешь. А сейчас, я полагаю, перо надо взять в руки, изложить замысел операции и согласовать его с командованием. А то как бы самим себе медвежью услугу не оказать. Представляешь, говорю ему, какая вылезет разножопица, если командование планирует нанесение главного удара именно на этом участке, а мы затеем возню, привлекая внимание финнов. А те возьмут, да и усилят это направление противотанковыми средствами. Комздец нам придет, товарищ старший майор государственной безопасности. Что, что придет, не понял он, секунду подумал, сообразил и задушевно так говорит мне: забудь это словечко, а то придется тебя к стеночке прислонить. Я бы этого не хотел. Уж лучше забудь. - Ладно, говорю, уже забыл. - То-то, - отреагировал особист, - пошли к разведчикам, с комбатом переговорим.
Быстро они сработали - особист и комбат. Хороший получился план: простой и одновременно хитрый. Через пару дней в нужном месте уже слышался рёв техники, стук топоров и визг пил. Пошла работа. Собрал я тогда комбата и особиста и говорю им: пришло время обсудить дополнение к плану, и подаю комбату список. Тот глянул мельком и говорит, мол, ну, вижу, это мои лучшие ребята. И что? А то, отвечаю ему, что эти ребята с экспериментальными ППД (пистолет-пулемет Дегтярева), они тогда испытывались в войсках, плюс переводчик и захваченные ранее финская радиостанция и комплект трофейного оружия поступают в мое распоряжение. Ну, нет, – затрясли оба головами – так не пойдет. Давай выкладывай всё. Ладно, говорю, слушайте. Если финны клюнут на приманку и нам удастся уничтожить или захватить всю диверсионную группу, обращаю ваше внимание - именно всю, то мы отправим сразу же по следам диверсантов в обратном направлении две группы. Первая - переодетая в финскую форму - будет изображать отходящих после совершения диверсии финнов. Под «обстрелом» будет отходить. Понятно? Радист - наш радист-переводчик - передаст в эфир, что командир группы и штатный радист убиты, а группа отходит. Это сообщение должно быть предельно коротким и поспешным. Вторая группа будет изображать преследователей, севших на хвост диверсионной группе. Дистанция между ними должна быть мала. Настолько мала, говорю, чтобы группа прикрытия финнов, а опыт показывает, что она будет, и может быть не одна, не имела времени поставить растяжки на лыжне и прочие хитрые штучки после прохода преследуемой группы, и не успевала рассадить по удобным местам «кукушек» для встречи преследователей. И, в то же время, интервал между ними должен быть больше дистанции прицельного огня автоматов «Суоми» преследуемых и ППД преследователей. Значит, четыреста-пятьсот метров на открытой местности и сто - двести в лесистой. Что такое «кукушки»? Помнишь, Зеба Стумпа с его длинным ружьем и метким глазом в романе «Всадник без головы»? Вот. «Кукушки» – это «зебы стумпы» на финский манер. Снайперы – одиночки. Они могли занимать позиции где угодно: и на елях, и под елями, и на голых бесснежных скальных выходах, и на открытых полянах, и просеках и часами поджидать свои жертвы. Потом два-три выстрела, на лыжи, и ищи свищи.
Ну, ладно, отвлекся я. Спрашиваю комбата и особиста: ясен замысел? Уловили? Не морочь голову, говорит комбат, не время отгадывать загадки и строить догадки. Особист выразился и вовсе жестко. Поднаторел он где-то в безднах русского матерного языка. Его слова повторять не буду. Изложил я им все как на допросе. Мои «финны», говорю, должны уничтожить группы прикрытия противника и, желательно, «кукушек». Преследователи проводят зачистку. Моя группа без задержек движется дальше. След должен привести к базе. Предполагается, что на каждой базе располагаются две-три диверсионные группы. Наша задача, используя фактор внезапности, захватить базу и взять пленных. И не просто пленных. Нужен офицер. Еще лучше - два. Они должны знать места дислокации других баз и, самое главное, местоположение центров или школ, как хотите называйте, подготовки офицерского и рядового состава диверсионных групп. Мы же передаем пленных и далее действуем по обстановке.
Гринёв замолчал, хитровато поглядывая на гостя из-под кустистых седых бровей.
- Так клюнули финны?
- Клюнули! Клюнули! – Рассказчик с размаху ударил ладонью по колену. – И не просто клюнули, а заглотили наживку! Не зря строили этот пакгауз, не зря по ночам рычали моторами, сжигая топливо и гоняя машины туда-сюда, изображая перевозку боеприпасов. Да-а! Двадцать человек было в их группе. И опять же они прошли и протащили салазки с взрывчаткой и зажигательным составом так, что на постах боевого охранения мы их не услышали.
- Как же их обнаружили?
- Сигнализация сработала. Если расскажу какая была сигнализация, ты скажешь: - Фи, примитив. - А по тем временам это была новинка.
- Вы придумали?
Деда распёрло, это было видно, но глаза он скромно отвел в сторону.
-Ну, ладно. Сработала сигнализация, сразу в двух местах сработала, почти одновременно и в непосредственной близости от наших караульных постов. Поняли мы, что финны сосредоточились в перелеске и направили группы для ликвидации наших караулов. Тут-то мы на них и навалились. Фактор внезапности теперь был на нашей стороне. Шесть человек взяли живыми и в их числе одного офицера. Это была удача.
«Склад боеприпасов» мы взорвали и подожгли сами. Но не сразу. Надо было тянуть время для имитации отхода группы с наступлением рассвета, чтобы уверенно встать на след в условиях сносной видимости. Молодцы наши саперы. Не пожалели взрывчатки: бухали так, что, наверное, в Питере было слышно. Оттащили мы убитых финнов подальше от горящего склада, туда же отвели живых и перенесли собранное трофейное оружие и лыжи. А перелесок вблизи пожарища, я тебе скажу, преобразился как в сказке «Двенадцать месяцев», помнишь, когда за дело взялся братец Апрель. Снег тает, поет капель. Хорошо. А мы, знаешь ли, раздеваем здоровенных мужиков до трусов. С живыми все просто, хуже с мертвыми. Смотрю, просел как-то комбат и замолчал, особист стоит и играет желваками, бойцы замерли как статуи, поглядывая то на одного, то на другого. Рявкнул я тогда на всех, подошел и стал раздевать подходящий мне по росту труп. Влез в пуховые штаны и куртку, пробитую в двух местах и окровавленную. Сел и стал натягивать сапоги с мехом. Смотрю, зашевелились бойцы. А я им говорю, мол, не кривитесь, лучше измазаться чужой кровью, чем захлебнуться собственной.
Ну, ладно. Чуть забрезжил рассвет, встали мы на след. Проскочили поляну и буквально напоролись на первую группу прикрытия, а километра через три увидели и вторую. Расстреляли мы их сходу и, не останавливаясь, полетели дальше. Вот и база. Удивился я. Насколько осторожно и продуманно действовали финны во время своих вылазок, настолько же беспечны были на базе. Не было ни одного часового! Ввалились мы на базу как к себе домой. Без единого выстрела повязали четверых и в том числе одного офицера. Тут и наши «преследователи» присоединились к нам. Послал я лейтенанта с группой осмотреть следы вокруг мызы, а сам стал допрашивать офицера и разбираться с его картой. Минут через двадцать вернулся лейтенант с группой. Смотрю, рожи у всех зверские, а лейтенант зовет меня куда-то. Вышел я и повел он меня к бане. Завел за баню. Там дровник. Поленья аккуратно сложены в штабель. Рядом еще один. Только вместо поленьев в штабель сложены трупы. Заледеневшие трупы русских солдат. Штук тридцать их было. Увидел я это, ахнул и бегом бросился назад к дому. Слава Богу, успел. Оттолкнул кого-то, сбил связанного офицера на пол и укрыл собой. Спас, в общем. Другим помочь ничем не мог. Ну, ладно. Допросил я офицера и тут же отправил две группы к соседним базам. Сам с пятью бойцами остался в засаде. Пленный офицер сообщил, что их разведгруппа должна вернуться к вечеру. Мызу мы заминировали, а засаду устроили по финской методике. Залегли и замаскировались практически на лыжне. Часа четыре пришлось в снегу пролежать. А мороз, я тебе скажу, был градусов пятнадцать.
Группу мы уничтожили и подались восвояси. Вот тогда оценил я все достоинства финского снаряжения для разведчиков и диверсантов. В нашем обмундировании, если долго лежать в засаде на снегу, он начинает под тобой подтаивать. Вода пропитывает и маскхалат, и ватные штаны, и бушлат. А потом, когда становишься на лыжи, и бежать тяжело, а позже, когда впитавшаяся вода замерзает, одежда начинает сковывать движения, да еще или хрустеть, или греметь как погремушка. Финское обмундирование отталкивает воду и остается теплым, легким и свободным.
Ну, ладно. Что-то в дебри я полез. В общем, в тот же день уничтожили мы еще две базы, а на следующий день, как нам потом сообщили, наша авиация на основе показаний пленных офицеров разнесла вдребезги школу диверсантов в окрестностях Выборга. Очень мы этому обстоятельству, скажу тебе, радовались. Достали они нас сверх всякой меры терпения. Вздохнули мы свободней. Облегчение выпало нам.
Что было дальше? Дальше было страшное. Озлобленная до крайности армия пошла на штурм. Напролом пошла. Где был я? Я со своей группой был в финском тылу. За укрепрайоном Суммаярви. Это та часть линии Маннергейма, по которой Красная Армия нанесла главный удар. Оседлали мы в финском тылу рокадную дорогу. По ней финны ночами подвозили боеприпасы, снаряжение и продовольствие. Мы появлялись тоже ночью и в разных местах. Словом, вытаращили и приставили финнам к горлу их же вилы, а под ноги подбросили их же грабли. Они на наш след, а мы им засаду или растяжки, или выведем на открытое место, а там наши снайперы. В общем, повоевали. – Дед помолчал немного и предложил: - Давай–ка, помянем погибших. Много там навсегда осталось наших солдатушек, много! Упокой, Господи, души убиенных воинов! – Перекрестились. Помолчали. Выпили. Закусили.
- Не уболтал я тебя? - спросил дед.
- Что вы, что вы, Георгий Иванович, прошу вас, продолжайте! Интересно!
- Ну, слушай раз интересно. Забегая вперед, скажу, что уже после войны, по прошествии многих лет я не перестаю удивляться высказываниям о той зимней финской кампании. Одни как-то нагло, злорадно и противно утверждают, что эта война показала всему миру слабость Красной Армии, другие, наоборот, но скромно и с оттенком девичьего стыда, утверждают, что армия продемонстрировала неслыханную мощь. Полная разножопица.
- Ну, а вы, Георгий Иванович, вы-то как считаете?
- Я считаю, что правы и те, и другие. Красная Армия продемонстрировала и свою слабость, и неслыханное упорство, и свою несокрушимую мощь. И никакой стыд здесь неуместен. Конечно, когда медведь задирает ежа, это не делает чести медведю. Но к данному случаю, мне кажется, применимо не помню чьё знаменитое выражение: «Господь создал людей очень разными: умными и глупыми, сильными и слабыми, но полковник Кольт уравнял шансы». Так вот. Линия Маннергейма, а это сто сорок километров мощных укреплений, возведенных между Финским заливом и Ладожским озером, уравнивала военные шансы Финляндии и СССР. Уравнивала потому, что по мощи, глубине обороны и использованию в оборонительных целях особенностей ландшафта и климатических условий линия Маннергейма превосходила всё, что было создано до нее. Но Красная Армия всё же проломила линию Маннергейма. Не думаю, что кто-то еще мог бы сделать это. Но и недостатков хватало. Начиная от говняных карт, где вместо болот были обозначены озера и наоборот. И кончая тупой, ничем не обоснованной самоуверенностью командования, которое в ущерб четкой организации управления войсками полагало, что как только кратно превосходящая Красная Армия двинется на финнов, то они сразу поднимут лапки кверху. Ан хренушки! Сполна пришлось оплатить эту глупость солдатской кровушкой. Что? Ты спрашиваешь: какая разница, что обозначено на карте: болото или озеро? Большая, скажу тебе, разница. Озеро зимой при устойчивых низких температурах замерзает так, что лед выдерживает не только тяжело груженую машину, но и легкий, а иногда и средний танк. Болота же замерзают не так как озера. Они иногда как бы подогреваются снизу. Какие-то процессы идут в глубине. Уловил? Вот и получалось иногда так, что выперлись мы вроде бы на озеро, а попали в болото. Смотришь, глюк-глюк и нет машины, а то и танка, а то и просто пешей колонны. Армейский анекдот про глюкало оттуда пошел. Не знаешь? Ну, слушай. Прибыли в часть новобранцы. Старшина построил их и говорит: - Кто владеет специальностями – шаг вперед. Несколько человек выступили вперед. Старшина идет и спрашивает: - Ты кто? – Я слесарь, - отвечает один. –Сапожник я, - говорит другой. – Я глюкальщик, - докладывает третий. - Кто, кто? – переспрашивает старшина. – Глюкальщик я, глюкала делаю, - отвечает тот. Старшина приказывает ему: - В мастерские бегом марш! Изготовить и доставить сюда глюкало. - Новобранец убежал, но через пять минут вернулся с ведром воды и пустой консервной банкой с дном, сплошь усеянным дырками от гвоздя. – Что это? – спросил старшина. – Глюкало, - ответил боец и бросил банку в ведро с водой. Банка глюк-глюк и утонула. Старшина побагровел, достал из ведра банку, минут пять топтал ее, изрыгая самые гнусные ругательства. Затем поднял ее и сапожищем запулил куда подальше. Ведро же надел на голову новобранца.
Ну, ладно. На следующий день в эту часть прибыл генерал. Идет он со свитой по территории, осматривает. Вдруг увидел что-то в снегу, аж задрожал, бросился бегом, нежно так поднял злополучную банку и говорит: - Варвары! Какое прекрасное глюкало изувечили! – Дед затрясся, разбираемый смехом. Отсмеялись, дед вытер слезы и, подавив последний приступ, сказал: -Ну, ладно. А теперь серьезно. Много я думал, но так и ни черта не понял: зачем была нужна та финская война. Вот, послушай. В августе тридцать девятого Молотов и Риббентроп подписали пакт о ненападении между Германией и СССР. Не откладывая дело в долгий ящик тут же вместе схарчили Польшу. Совместный парад был по такому случаю. Дальше - больше: в сентябре, вишь, какая спешка была, ещё Польшей не отрыгнули, а уже заключили «Договор о дружбе и границах между Германией и СССР». Потом товарищ Сталин повел дело так, чтобы в одиночку проглотить Прибалтику. А что в это время делали финны? Финны как муравьи достраивали линию Маннергейма и успели - таки достроить, прикрыв себя от прожорливого соседа. Более десяти лет строили. Может быть этой сугубо оборонительной линией, колоссальными потраченными средствами и внешним долгом финны хитро маскировали свою агрессивную политику в отношении СССР? Полная и очевидная чушь! Так зачем нужна была та война? Тем более, что в Отечественную так называемые территориальные приобретения от финской войны совсем не помешали немцам блокировать Ленинград в кратчайший срок. А в сорок четвертом пришлось линию Маннергейма проламывать второй раз. Был я там. Так вот. У меня есть своя версия о финской войне. Поддался, я думаю, товарищ Сталин уговорам генералов и их шапкозакидательскому настроению после Халхин-Гола и Польши. А потом уж, когда умылись в снегах обильной кровушкой, озаботился товарищ Сталин, чтобы кое-кому из певчих генералов папахи носить было уж не на чем. Но это сути дела не изменило. И вот что я тебе скажу. Умён был товарищ Сталин, умён! Да не улыбайся ты так, знаю, что Америку не я открыл. Так вот, понял товарищ Сталин, что после пролома и взятия линии Маннергейма победного марша по Финляндии все равно не получится. А вполне может случиться затяжная партизанская война среди озёр, болот и лесов. И в этой войне запросто можно положить ещё сотню тысяч голов. И потому приказал товарищ Сталин своим красным соколам прорвать линию воздушной обороны финской столицы – тоже своего рода линию Маннергейма, - и покидать бомбы на Хельсинки, чтобы финны стали сговорчивее. И по-быстрому заключил мир.
- Георгий Иванович, с вами - то что дальше было?
- Что было, что было? В конце марта сорокового года прибыли за мной из Питера два архара с приказом. Но прежде чем они взяли меня под белы рученьки комдив, начштаба, особист и комбат попрощались со мной по-человечески. Комдив дал мне прочитать бумагу – послужной список командира разведывательно-диверсионной группы разведбата энской стрелковой дивизии рядового Гринева Георгия Ивановича. Все честь по чести: и должность, и звание и служба моя нехитрая - все расписано. Но это, говорит комдив, не все. Представление на тебя, Гринев, подготовлено и включен ты в наградной список. Потом уже – когда с особистом и комбатом мы поднимали прощальные чарки - спросил я у особиста, мол, ты то куда смотрел? К чему эти пустые хлопоты? Кто же будет награждать зека, да еще и орденом? Лучше бы ходатайство нарисовали о скощении срока. Писать ходатайства о сроке, сказал особист, дело не наше. А вот представление подписать – мы оба: я и комбат подписали – это дело наше. Обнялись мы на прощанье. Душевно расстались.
В общем, откуда взяли меня – туда и вернули. Прибыл я, смотрю, ба! И места знакомые, и лица. И каптерка моя на промплощадке все та же. Ждала меня. Ну, ладно. Примерно через месяц, в мае это было, вызывает меня к себе тот самый главный кум – начальник лагеря. Завели меня к нему в кабинет, смотрю, сидит кум не совсем трезвый и аж светится счастьем и радостью. А за приставным столом сидит молодой парень в форме армейского капитана. Вот, кивает кум в сторону капитана, сын мой меня проведать прибыл. Сегодня приехал. Живой, слава Богу, и здоровый вернулся. Оттуда вернулся, где и ты побывал, Гринев Георгий Иванович. Понял? Радостный сегодня для меня день. И для тебя радостный. Читай. И подает мне бумагу. Читаю и глазам своим не верю: «Указом …..за проявленное….. ……рядовой Гринев Георгий Иванович награжден орденом Боевого Красного Знамени». Капитан встает, подходит ко мне и жмет руку. Кум из графина наполняет три стакана водкой, в один из них опускает орден и говорит, мол, выпьем за высокую награду, потом кой что расскажу. Выпили. Закусили хлебом и керченской селедочкой, кум и рассказывает. На банкете по случаю очередного выпуска слушателей Военной Академии Лаврентий Палыч Берия выбрал момент и доложил товарищу Сталину о факте награждения зека боевым орденом. Как выразился Лаврентий Палыч: «случился казус Гринева». Естественно, товарищ Сталин поинтересовался: - А кто такой Гринев и как случился казус? - Говорят, что после обстоятельного доклада Берии, товарищ Сталин, - а он был в хорошем, приподнятом настроении, – усмехнулся в усы и негромко, но с душой спел: - Я друго-о-й так-о-ой страны не зна-а-ю….- Затем немного подумал и сказал: - Пусть Гринев получит орден. Заслужил. – Кум налил по новой. Выпьешь, спрашивает, за товарища Сталина? - Выпью, отвечаю, отчего ж не выпить при таком раскладе, да еще при такой шикарной закуси. Выпили, кум и говорит: возьми лист бумаги, напишешь прошение о снижении срока наказания. Я поддержу. Орден-то оставь. Не прятать же его в каптерке, и не ходить же с ним в забой. В деле будет храниться вместе с другими. Всё. Свободен, Гринев Георгий Иванович, иди. Пошел я. В желудке керченская селедочка разнежилась в водочке, в голове розовые мечты порхают бабочками. Накатал я прошение и отправил. Эх! - Дед горестно вздохнул и замолчал.
- И что? Что дальше?
- Дальше как в анекдоте. Глюк - глюк, утонуло где-то мое прошение. Год я ждал. Нет ответа: ни да, ни нет. А там и война началась. И сразу я написал прошение об отправке меня на фронт в действующую армию. И что ты думаешь? В первых числах августа приводят меня к главному куму. Тому самому. Смотрю, сидит он мрачнее тучи. Завидую, говорит тебе, Гринев Георгий Иванович. Приказ поступил доставить тебя в город Джаркент. Дивизия там формируется. Значит, повоюешь еще. А на мой рапорт отказ пришел. А Мишка мой - голос кума дрогнул - в окружение попал под Минском. С тех пор никаких известий. Успокоил я его как мог. Картинка, да? Зек успокаивает кума! А что поделаешь – иногда и тот и другой – просто люди.
Продолжение следует.
Полный текст см. роман «Фокус гиперболы»
Осужден по 58 ст. Третий рассказ зека-бывшего
белого офицера. Коротко о войне и после.
Попал я в Джаркент. Теперь город Панфилов в Казахстане. Уловил? Вот именно. Панфиловская дивизия там формировалась. Ездил я и в Талды-Курган, и в Алма-Ату, и даже в Каскелен. Ездил по военкоматам. Подбирал костяк разведбата дивизии. Ну, и, конечно, мечтал поквитаться с дядей Сашей – Иудой каскеленским. Всё я помнил. И выпала мне такая возможность. Пришел я к ним домой, открыто пришел – не таясь. Тетка Василиса открыла дверь, – жена дяди Саши - увидела меня и в плачь. Слезами заливается и причитает, мол, говорила я ему, окаянному, не делай этого, грех это страшный. Покарает Господь! Так нет же!
Не стал я ее слушать, отодвинул в сторону, шагнул в дом и говорю ей: - Нет у меня времени ждать, когда его Господь покарает. Где он? - Смотрю, тетка Василиса побелела, сползла по стене на пол и шепчет мне посиневшими губами: – Окстись, Гриша, в тот же год Сашу схоронили. - И рассказала мне, что, когда меня арестовали, а родителей выслали в Алтай, оттяпал дядя Саша кусок родительской земли, чтобы получить выход к реке Каскеленке. К воде, то бишь. Вода в тех краях летом на вес золота. Вот они – тридцать сребреников. Уловил? А Каскеленка – это быстрая речушка глубиной по… тебе по помидоры будет, и в каменистом русле. В общем, затеялся дядя Саша с запрудой и водоводом. Но на ту беду на одном камне подскользнулся, а об другой иудиной головушкой саданулся, потерял сознание и захлебнулся. Вот тебе и весь хрен до копеечки. Так на зоне говаривали. Да. И так бывает. Посмотрел я на свои руки. Сколько раз я себе представлял: как сожму я этими руками иудину шею, и буду сжимать, сжимать пока не хрястнет позвонок, пока не отлетит его гнусная душонка в тартарары. Стряхнул я руки, словно испачканы они. Молча перекрестился и ушел. Ну, ладно. А дальше? А дальше война. Слушай.
Часы-ходики на стене пробили очередной раз. Гринев провел рукой по лицу, снимая усталость, и закончил: - Вот так. Начал под Москвой, а закончил войну в Норвегии. Здесь судьба моя ухмыльнулась в очередной раз. Рядовой Гринев возглавил экспертную строительную группу по изучению завода по производству тяжелой воды. Немцы этот завод в Норвегии построили. Надземную часть предприятия разнесла английская авиация, подземную взорвали сами немцы, когда уходили. Но кое-что осталось: и часть корпусов, и оборудование, и частично проектная и технологическая документация. И так уж получилось, что вся моя дальнейшая гражданская жизнь связалась с советским мирным и немирным атомом. Что? Судимость? Судимость с меня сняли еще в сорок втором. После битвы за Москву. Главный особист корпуса саморучно ходатайство о снятии с меня судимости написал. Своею генеральской рукой. Кто он был - этот особист - догадываешься? Догадливый ты парень. Да. Тот самый. Вот так. Есть Бог!
Ну, ладно. Вернемся к атому. Похвастаюсь, старику можно. И в первой нашей атомной электростанции есть частица моего труда, и в Семипалатинском ядерном полигоне тоже. А какие персонажи! А какие сюжеты! Скажу тебе, один яйцеголовый, так мы – строители и проектировщики - называли наших гениев от физики, то бишь, один из создателей советской термоядерной бомбы накатал товарищу Сталину докладную записку и приложил расчеты. Простенькое было предложение. Бомбы еще толком не было, а предложение уже было. И вот какое. Турция как раз только что вступила в НАТО. Американцы военные базы там начали строить. Ах, так? Тогда сначала надо взорвать для наглядности и убедительности в акватории турецкого Синопа, в глубинном, насыщенном сероводородом придонном слое черноморской воды небольшую водородную бомбочку, этак, с полмегатонны. Полмегатонны - это грубо двадцать пять Хиросим. Взорвать в сезон устойчивого северо-восточного ветра «Бора». Сотни тысяч тонн воды будут выброшены в атмосферу и в виде соляного, сероводородного и радиоактивного дождя обрушатся и на военные базы, и на Анкару, и на плодородные земли Малой Азии. Вот так! Затем заложить в Северном Море у западного побережья Ютландии термоядерную бомбу посолидней, скажем, мощностью сто-двести мегатонн, после чего в ультимативной форме потребовать роспуска НАТО и ликвидации всех европейских армий капстран. А не то, а не то - ша, господа, - взорвем бомбу. Километровая по высоте морская волна обрушится с севера на континент, а затем по умытой таким манером Западной Европе с востока, с территории ГДР до Ла - Манша прокатится еще и лавина советских танков. Что не смыто – будет раздавлено. Комздец агрессивным устремлениям НАТО. Нам НАТО не надо! Да здравствует мир во всем мире! Миру мир! Те обстоятельства, что от сугубо нейтральной Швеции останется по результатам этого мероприятия только воспоминание, а от Швейцарии три швейцарца, да и то, если успеют залезть на перевал Сен – Готард, автора не смутило. Вот такой у нас сахарнобелый голубок миролюбивый объявился. Правда, не лавровая веточка была у него в клювике, а ядерная дубинка. Но беда! Не успел товарищ Сталин оценить это предложение. Умер. Не успел даже приказать, чтобы писульку эту засекретили до поры до времени как она того, бесспорно, заслуживала. Долго тогда в засекреченных и околосекретных кругах мусолили это предложение. Умника того за глаза стали называть кто ядерноголовым, а кто ядрёноголовым. Вот так. Всё. Рядовой Гринев исповедь закончил.
Полный текст см. роман «Фокус гиперболы»
#лагерь изнутри
#лагерные коммунисты
#особенности финской войны
#исторические коллизии
#ирония сталина