В тамбуре поезда Москва — Одесса грохотало и дуло теплым воздухом из щелей. Отец вышел покурить, а я напросилась с ним. Поезд № 375 вечером разогнался как следует, и за фонарями уже не удавалось следить взглядом. Огни мелких станций мелькали, навсегда оставаясь в прошлом, а впереди был Казацк, и от предвкушения счастья у меня захватывало дух.
— Анька, ну что ты увязалась, иди в купе. Поспи.
— А что там спать осталось. Через два часа приедем уже.
Папа задушил недокуренную сигарету в консервной банке, прикрученной к стене.
— Все. Спать. — И ушел в купе.
Я осталась в пыльном полуосвещенном тамбуре посмотреть в ночь. Скоро Помошная, а за ней и наша станция Людмиловка, на которой поезд стоит ровно минуту. Это очень мало, и мы всегда выходили в тамбур за полчаса и сидели на чемоданах, чтобы не пропустить выход.
Через два часа, в ноль-ноль двадцать одну минуту поезд остановился на Людмиловке. Хмурая проводница в однако выглаженной форме сотрудника железной дороги открыла нам дверь и подняла приступку: станция Людмиловка не имела платформы. Я быстро спрыгнула на гравий железнодорожных путей, и меня сразу, как ватой, окутала жаркая южная ночь, и обдало терпким и одновременно горьким запахом поезда. Я радостно рассматривала темные очертания станционного здания и белого каменного забора, узнавая их, родных даже во тьме. Папа резко окликнул меня, чтобы поторапливалась принимать чемоданы.
Прыгал папа уже на ходу, когда поезд совершенно незаметно тронулся на рельсах и тихо-тихо пошел разгоняться дальше, до Одессы.
Дед уже ждал нас в своем запорожце у забора станции. Я узнавала родное лицо деда, его старый белый запорожец, все эти разговоры о проблемах. Я слушала родной украинский язык: впервые я заговорила именно на нем.
— Як дойихалы?
— Да нормально. Как у вас здоровье, дядь Леня?
— Та нийяк, давлення, та ше и машина не ходэ.
Эти разговоры я помнила с детства. Все проблемы в Казацке я знала наперечет: это давление, поломки машины, проклятый огород, маленькая пенсия и дорогой газ. И постоянной радостью было то, что «у дитэй, слава Богу, всэ гарно». У дитэй — это у нас и у моей тетки и дядьев с другой стороны родных.
Приехав домой, дед заглушил машину. Отец унес чемоданы в хату, а я под предлогом, что мне в туалет, стояла в пустом дворе рядом с белой громадой хаты, суматошно охватывала взглядом очертания винограда на стене, погреб, закрытый гараж, огород за хатой и неслась, неслась в это темно-синее небо со звездами: завтра я увижу Мишу.
В девять утра солнце палило уже нещадно. Я долго рылась в своем чемодане, выбирая, что же надеть. Шорты, сарафан или модные джинсы с дырками? Сомнения решила баба Вера, заглянувшая в комнату меня разбудить.
— Шо-то вы, москвичи, долго спитэ.
— Встала я! — весело отрапортовала я.
— Одягай халат, гайда кухню мыть! — И повесила на железную решетку моей кровати стремный халат, который был мне велик не меньше чем на три размера и тоже с дырками, но не модными.
Затянув пояс вокруг талии, тем самым подчеркнув ее наличие, я выскочила из хаты на веранду, сунула ноги в купленные позавчера в ЦУМе кроссовки и вышла под солнце во двор. Дверь летней кухни была распахнута настежь, и возле нее на каменном пороге, под стенами, на крыше погреба лежала, стояла и просто валялась кухонная утварь. Баба Вера с нахмуренным лицом и поджатыми губами еще и еще выносила из кухонных углов медные и алюминиевые тазы, горки тарелок, веники в паутине, глиняные кувшины, внезапно современные коробки с надписью Toshiba, поломанные и целые деревянные стулья, наволочки с засушенной травой, а я все это тащила на горячий асфальт во двор. Шкафы нам помог вытащить папа. Когда на кухне остались только печь и плита, я взялась за швабру. Никто не обещал мне ленивого лета в селе. У бабы Веры ленивых детей и внуков не бывало.
Выйдя в очередной раз сменить воду в ведре, я увидела за воротами Светку. Я выскочила за калитку на улицу, и мы принялись обниматься.
Светка тоже была в халате. В отличие от меня, халат она носила практически все время, и самое интересное, что я в этой больничной одежде смотрелась как пугало, а Светке шли любые халаты в принципе. В семнадцать лет Светка красила свои светлые волосы в солому и неплохо разбиралась в модной обуви. Она обладала сногсшибательной внешностью, была неисправимой троечницей и лучшей девчонкой на свете.
— Миша приехал?
— Конечно, увязался, куда я от него денусь.
— Да не брат твой Мишка! МИША!
Светка поджала губы и, сощурив глаза, весело ответила:
— Приехал. И что?
— Видела?
— Постоянно вижу за забором, мы же соседи с баб Нютой.
— Отлично, Светк!
Светка не удостоила меня ответом насчет моей пламенной любви к Мише и дала мне инструкцию на вечер.
— Короче, я так понимаю, ты со своей кухней будешь возиться весь день, баба Вера уже неделю назад всем рассказала, что «сама нэ можэ и чекае на Анюту», в смысле, кухню мыть, так что ты попала серьезно. В восемь ноль-ноль сбор у меня в хате. Вечер проведем дома, никаких дискотек.
— Буду! С подарками!
— Сигареты мои привезла?
— А то!
— Ну жду.
Когда под вечер спала жара, летняя кухня моими стараниями выглядела лучше, чем в год своей постройки. Я разве что не побелила ее. Баба Вера ушла наконец в хату смотреть «телебачення, шоб воны уси сдохлы», а я мотнулась в баню, быстро поплескалась в тазу и, переодевшись в короткую майку, рваные джинсы и свои модные белые кроссовки, поскакала к Светке.
Светка в халате сидела с ногами на диване в большой комнате. Ее бабушка Тася сидела рядом. Показывали «Рабыню Изауру». Изаура и ее Тобиас шли полосами от ужасного изображения старенького телевизора, но говорили четко. Светка грызла семечки. Я поздоровалась с бабушкой Тасей и зыркнула на Светку: дуй сюда. Светка молча отставила среднего размера тазик с семечками и вышла со мной из хаты на двор.
— Так, идем в кухню за едой, быстро! — скомандовала она.
— Держи подарки. — завозилась я со своей сумкой.
— Не сейчас, бегом в кухню, пока там свободно.
Мы быстро вынесли из кухни полбуханки хлеба, брусок сала в соли, пыльные от земли яблоки и прозрачный мед в литровой банке, сверху замотанной тряпочкой. Из буфета Светка захватила две не самые чистые рюмки толстого стекла и во дворе вытащила из-под забора бутыль с подозрительно мутной жидкостью.
Мы выскользнули за калитку и сели на лавочку под ивой у забора.
— Это что — водка? — прошептала я, наблюдая, как Светка разливает по граненым рюмкам остро пахнущую сивухой жидкость из бутыли.
— Водки на Украине нет, запомни. Есть горилка.
— Самогонка, что ли?!
— Нет, белое вино. Крепость — семьдесят градусов.
— Ты с ума сошла? Это же первач. Я не буду это пить!
— Разбавим сейчас медом.
— Тьфу, гадость!
— Не бойся, я с тобой, — пропела Светка, ляпнула в мою рюмку целую столовую ложку меда и протянула мне эту адскую смесь. — Давай за нас!
Мы выпили, я прослезилась и подарила Светке ее любимые сигареты «Космос», привезенные из Москвы, кожаную юбку и пластмассовые синие клипсы: все сногсшибательное по ее заказу.
Ночевать я осталась у Светки ввиду полной потери способности ходить на расстояния дальше одного метра. Утром баба Вера мне ничего не сказала: она слишком злилась на меня из-за того, что ей пришлось начинать уборку погреба без меня.
За первую неделю мы с бабой Верой разгребли все завалы в ее хозяйстве, и я теперь уходила из дома на целый день — мы лазили по Казацку. Речки с глыбами гранита — мальчишки ловили под камнями раков прямо голыми руками, — раскопанная в этом году в берегах зеленая речка Мертвовод — в нее нырять прямо с обрыва, а потом выползать на другой берег через глину и обсыхать на траве, а еще можно было уйти на стадион и там на рассохшихся горячих лавочках лопать принесенные помидоры и колбасу. А на Колозный ставок дорога лежала через поля и посреди них — через кладбище, там была потрясающая пышная сирень, и мы сидели на скамейках возле старых могил, возможно, своих дальних родственников, прятались от жары и на этих скамейках в тени сирени особенно лениво играли в карты.
Миша, понятно, в нашу компанию не входил — он был «старый». Внезапно выяснилось, что он постоянно бывал в тех же местах — но один.
Мы сидели компанией в карты во дворе бабы Веры вокруг маленького стола, сговорившиеся оставлять в дураках только Мишку, брата Светки. Непутевый Мишка сегодня был наказан за вчерашний прокол — по глупости сдал наш план вечером выпить. На пятом кону Мишка все еще не понимал, что мы все играем против него, и горел желанием отыграться. Мы со Светкой сидели, как королевы, на почетном месте — старом широком автобусном сиденье задами в колкое, высохшее губчатое нутро. Пацаны расселись по скамеечкам. Баба Вера неспешно ходила туда-сюда по хозяйству, огромный орех скрывал нас от солнца и от ее злых взглядов. Светка и я эксклюзивно грызли тыквенные семечки, которые, как известно, в два раза вкуснее подсолнечных, и хихикали по поводу Василия с параллельной улицы, рискнувшего пригласить Светку вчера на танцы.
— Да все, закидуй его! У него козырный король и остальное — лажа! — Ромка, раскидавший быстро свои карты, не вынес долгого маринования Мишки.
— Ты шо карты палишь, слышь! — оскорбленный Мишка вскинулся на Рому. — Ходи давай, — зыркнул он на своего оставшегося противника, нашего маленького ростом и очень сообразительного Кольку из Питера.
Но тот замер с приготовленными двумя шестерками, глядя через ворота на улицу. Мы все, кроме Мишки, который пересчитывал свои козыри, уставились за ворота. На улице напротив, пафосно, как гусар, отставя левую ногу на землю, а правую держа на педали, сидел на велосипеде Михаил. Он смотрел на меня. Велосипед его был сделан им лично и был лучшим во всем Казацке. Ходили слухи, что этот велосипед был без тормозов. Листья ореха тихо шуршали над нами, давая рябчатую тень на прохладный цемент у нас под ногами.
— Аньк… за тобой приехали.
Я никому не рассказывала, кроме Светки, что я чувствовала к нашему соседу, и однако почему-то все знали, что Миша — мой, и молча признавали его право вот так забирать меня посреди компании. А куда деваться — он был взрослый, из большого мира, а они — лишь пацаны...
Я посмотрела на Светку, слезла с сиденья, поцарапав кожу на голени, и сунула грязные ноги в кроссовки. Светка серьезно мне кивнула, благословляя устраивать свою личную жизнь. Я вышла за калитку, обошла велосипед слева и молча устроилась на раме. Миша, так и не сказав ни слова, покатился со мной по улице.
Продолжение следует.