— Без обмана, — промолвил Люк, беря вилку жестом, который, безусловно, подтвердил бы худшие подозрения его тетушки

— Без обмана, — промолвил Люк, беря вилку жестом, который, безусловно, подтвердил бы худшие подозрения его тетушки. — Нам подали серебро.

— Думаю, миссис Дадли гордится домом, — заметила Элинор.

— Уж точно с готовкой она не ударила в грязь лицом, — сказал доктор, заглядывая в электропечку. — Все складывается как нельзя лучше. Миссис Дадли уходит до темноты и не портит нам настроение своим постным видом.

— Возможно, — заметил Люк, щедрой рукой наполняя свою тарелку, — возможно, я несправедлив к добрейшей миссис Дадли — кстати, почему я, вопреки всему, называю ее про себя «добрейшей»? Она сказала, что надеется застать меня утром живым и что обед в печке. Теперь я понял, что она прочила мне смерть от обжорства!

— А что ее здесь удерживает? — спросила Элинор у доктора Монтегю. — Почему они с мужем согласны оставаться в доме одни?

— Насколько я знаю, Дадли присматривают за Хилл-хаусом с незапамятных времен, и Сандерсонов это вполне устраивает. Но завтра...

Теодора хихикнула.

— Наверняка миссис Дадли — последний потомок истинных владельцев Хилл-хауса. Она дожидается, когда последний Сандерсон — то есть вы, Люк, — умрет страшной смертью. Тогда она получит дом и закопанные в подвале драгоценности. А может, они с Дадли хранят в потайной комнате золото. Или под домом есть нефть.

— В Хилл-хаусе нет потайных комнат, — твердо возразил доктор Монтегю. — Естественно, такая возможность предполагалась и раньше, и я могу со всей определенностью заявить, что никаких таких романтических укрытий в доме не имеется. Но завтра...

— Так или иначе, нефть уже не в моде — ее в старых замках больше не ищут, — сказал Люк Теодоре. — Если миссис Дадли и укокошит меня, то по меньшей мере за уран.

— Или просто для собственного удовольствия, — заметила Теодора. — Да, — сказала Элинор, — но зачем мы здесь?
Целую минуту все трое смотрели на нее; Люк и Теодора с

любопытством, доктор — серьезно. Потом Теодора промолвила:
— Я как раз собиралась задать тот же вопрос. Зачем мы здесь? Что не

так с Хилл-хаусом? Что должно произойти? — Завтра...

— Нет, — ответила Теодора почти сварливо. — Мы взрослые умные люди. Мы проделали долгий путь, доктор Монтегю, чтобы встретиться с

вами в Хилл-хаусе. Элинор хочет знать зачем, и я тоже.
— И я, — сказал Люк.
— Зачем вы собрали нас здесь, доктор? Зачем сами сюда приехали?

Как вы прослышали о Хилл-хаусе? Почему у него такая репутация и что тут на самом деле происходит? Что должно случиться?

Доктор огорченно нахмурился.

— Не знаю, — ответил он и, когда Теодора досадливо встряхнула рукой, добавил: — Мне известно о доме немногим больше вашего; разумеется, все эти сведения я вам сообщу. Однако о том, что случится, я узнаю одновременно с вами. Завтра и поговорим, при свете дня.

— Я не могу ждать, — объявила Теодора.

— Уверяю вас, — сказал доктор, — сегодня ночью в Хилл-хаусе будет тихо. В такого рода явлениях есть закономерности, как если бы паранормальные феномены подчинялись определенного рода правилам.

— А я считаю, что все-таки надо поговорить сегодня, — сказал Люк. — Мы не боимся, — добавила Элинор.
Доктор снова вздохнул и медленно заговорил:
— Допустим, вы услышите историю Хилл-хауса и не захотите тут

оставаться. Как вы уедете ночью? — Он быстро обвел их взглядом. — Ворота заперты. Хилл-хаус известен своим назойливым гостеприимством — не любит отпускать посетителей. Последний, кто вздумал покинуть Хилл-хаус в темноте — восемнадцать лет назад, — погиб, ударившись о дерево, когда его лошадь понесла на повороте аллеи. Допустим, я расскажу про Хилл-хаус и кто-нибудь из вас решит уехать. Завтра, по крайней мере, мы сможем проводить его до поселка.

— Но мы не сбежим, — сказала Теодора. — Я точно, и Элинор тоже, и Люк.

— Твердо будем стоять на крепостных валах, — подтвердил Люк.

— Какие своевольные ассистенты!.. Ладно, тогда после обеда. Мы вернемся в наш маленький будуар выпить немного кофе с отличным бренди, которое у Люка в чемодане. Там я расскажу вам все, что знаю о Хилл-хаусе. А пока давайте говорить о музыке, о живописи, на худой конец о политике.