Жил на свете две с половиной тысячи лет назад такой поэт — Феогнид. И сказал он однажды такие слова, которые у меня из головы нейдут вот уже тридцать пять лет. Нет-нет да и вспоминаются:
Лучшая доля для смертных — на свет никогда не родиться
И никогда не видать яркого солнца лучей.
Если ж родился, войти поскорее в ворота Аида
И глубоко под землей в темной могиле лежать...
Мрачно сказал Феогнид. Но очень понятно.
Теперь вот что. Поэт жил в совсем другое время, в другой стране, говорил на другом языке. Между нами дистанция огромного размера. Да еще и переводчик вклинился, так что Феогнида-то, собственно, вообще не разобрать.
Я эти стихи, конечно, присвоил, произношу как свои — но что он сам имел в виду, когда их говорил? Ведь для меня все эти слова по отдельности уже нагружены смыслами, которые ему ведомы быть не могли.
Я говорю «доля» — и понимаю, что за этим словом — весь русский фольклор, все народные представления об «участи» (часть — та же доля); о «доле» (чего досталось, чего выделили), противостоящей «воле» (чего хочется самому); о «долюшке», рифмующейся с «горюшком»… И всякий Некрасов и прочее.
«Смертный»… Вроде синоним «человеку», но для меня в этом слове хоть косвенно, а живут «смертный грех», «смертное страдание», «смертная истома». И всякий Достоевский и прочее.
«На свет»… Были ли у древних греков представления о мире как о свете? Как они воспринимали свет и тьму? С чем рифмовались у них эти слова?
«Темная могила»… «То не ветер ветку клонит, не дубравушка шумит…Расступись, земля сырая, Дай мне, молодцу, покой, Приюти меня, родная, В тесной келье гробовой…». Феогниду не была знакома эта песня, а во мне она живет рядом с его строчками.
И так далее. Каждое слово вписано для нас в иные парадигмы и контексты. Более того, у каждого они — свои. Но хотя бы есть какие-то зоны пересечения, особенно у тех, кто живет здесь и сейчас, в одном времени и пространстве.
А как найти эти зоны понимания с тем, кто умер так давно?
Сегодня стихи Феогнида произносит человек, читавший Толстого и Достоевского, помнящий о кошмарных лагерях и войнах 20 века и иных веков, отягченный тем, о чем Феогнид даже в страшных снах знать не мог. Произносимое таким человеком весит больше — или как-то по-другому весит.
Смертная усталость и нежелание жить сегодня — они какие-то другие, потому что в них вплелась и усталость всего человечества, которое постарело на две с половиной тысячи лет по сравнению с Феогнидом.
Все это я к чему?
Тридцать пять лет назад я выучил эти строки. Тридцать пять лет я их ношу в себе. И тридцать пять лет я не могу почувствовать и понять, что на самом деле чувствовал и понимал человек, который их произнес. Грустно ведь это, а?
Потому что если даже язык дает нам лишь иллюзию понимания, лишь приблизительное объяснение другого, то куда ж деваться людям от одиночества?
Или и правда, лучшая доля для смертных — далее по тексту?
Если вы хотите увидеть новое в привычных школьных произведениях, посмеяться и задуматься над случаями из учительской практики, вместе с детьми пройти путь понимания сложных текстов, подписывайтесь на мой канал.