Утром мы пили чай в кухне под форточкой. Я спросила Мишу, как к нему относится теть Валя.
— Обычно. Она ж меня с детства знает.
— Это хорошо, что она хотя бы тебя не ненавидит.
— А тебя ненавидит?
— Терпеть меня не может.
— Ты же настырная.
— Я? В чем это?
— Такой характер. Во всем. Носишь короткие шорты. Тетя Валя другого поколения.
Я сунула в рот застарелую печеньку из пачки, которую мы нашли в облезлом буфете, и уставилась в свою чашку. «Шорты как шорты. При чем тут настырная?»
Миша встал и начал рыться в кухонном столе.
— Сковородочку бы мне. С толстым дном. Есть такая?
— Может, и есть. Я готовлю на вон той алюминиевой. Чугуниевых тут не видела.
— Не может быть. Сейчас поищем, — сказал он и глубже погрузился в стол, встав на колени. С утра уже было очень жарко, он был без рубашки, в жестких, чуть больших, чем надо по размеру, джинсовых шортах, которые сидели чуть ниже пояса. Под гладкой смуглой кожей играли мышцы пресса, спины, он был весь ладный, красивый, мягко и неторопливо двигался.
Сковородка нашлась, и Миша заявил, что в благодарность за вчерашний борщ сегодня он меня кормит. Жарит картошку по своему особому методу. Помогать он запретил. Я сидела за столом и не знала, куда деть руки. Его глаза прятались в тени от челки.
— Самые сложные блюда — это простые блюда, — постоянно убирая челку с глаз, говорил он, сидя на маленьком стульчике за чисткой картошки. — Плюс-минус секунда — передержал, недодержал — все. Возле них надо буквально жить. Вермишель, картошка… непросто их сделать. Та же самая пюрешка — не сварить с наскока. В комбайне пюрешку делать — кощунственно. Только толкушкой, а это время.
«Он целый повар, — подумала я, — с философией». Лично мне было все равно, как жарить картошку или варить макароны. Картошку он почему-то нарезал мелко-мелко.
«Это что, новая мода — так крошить?» — молча удивлялась я.
— Вот такая нарезка дает самую вкусную картошку. Если сорт, конечно, правильный, — мешая в миске картошку с солью, рассказывал он.
«И какой это сорт, интересно?» — вставила я свою мысль.
— Сорт, видимо, не тот, что нужен, но мы с тобой поэкспериментируем.
“Мы?” - удивилась я.
Он крутился у плиты, пока картошка жарилась.
— Повар от плиты не отходит! — Он орудовал в сковородке найденным в столе каким-то плоским половником. — Готово! Жаренная по уникальному способу картоха неизвестного сорта! — гордо, с полотенцем на широкой голой груди, провозгласил Миша. Его светлые глаза под челкой сверкали. Мне уже давно хотелось его поцеловать. Но пришлось есть картошку.
На столе стояли две тарелки в старых темных трещинах, и каждая порция была с горкой — желтой зажаристой картошки.
Картоха оказалась потрясающей, с корочкой, хоть и неведомого сорта, быть может, неподходящего для такого уникального способа жарки.
Я оставила тарелку недоеденной и, упираясь подбородком в ладони, смотрела, как он уминает свою.
— Пойдем на море? — предложила я.
— Доедай, — указал он вилкой на мою тарелку.
— Не-не, больше не лезет.
Мы ушли на побережье, провалялись там целый день, а когда покрасневшее солнце садилось в море и мы были наполнены его теплом до самых краев, Миша собрал полотенца и объявил, что пора на дикий пляж.
Мы пробирались по песку и камням, камни были все больше, и вот мы наткнулись на скалы и дальше пути не было. Позади было море. Это был грот, и Миша знал о нем, а я была с Мишей заодно в его желаниях. Его рука держала мою, у меня спирало дыхание.
Внутри этой маленькой пещеры было тепло, а звезды мерцали сверху, как крыша, как купол, закрывая нас от всего мира. Я отпустила Мишину руку. Он ушел к воде. Море тихо шуршало волнами. Оно шепотом рассказывало мне о моем счастье. Мое белое платье светилось в темноте ночи пятном, и я сидела долго-долго на холодном песке, ожидая, пока Миша накупается. Он вылез из воды и стоял, мокрый, напротив меня. Он был как бог Шива из индийских сказок. Я чувствовала его так близко, огонь его души мерцал в его глазах, теплел в его губах.
— Тебе понравится.
И мы пошли в воду.
Вода была черная, и дна не было. Море стало другим. Я, закрыв глаза, плавала в этом странном темном море вверх и вниз, без разбору. Наверное, так живут дельфины. Не чувствуют свое тело: только свое сердце и свободу. Только выбравшись на берег, я поняла, как уморилась.
Мы лежали на песке в метре друг от друга. Звезды плотно покрывали небо. Было, наверное, около двух часов ночи. Миша был рядом и одновременно недосягаемо далеко от меня.
Неожиданно я проснулась от прикосновения его руки.
— Пойдем. В хате будем спать.
— Я заснула.
— Я вижу, — улыбнулся он.
Обратно дорога была в гору, камни под ногами сыпались вниз, нас было слышно далеко вокруг. То в одном дворе, то в другом, почуяв нас, лаяли собаки. Чем выше мы поднимались к своей хате, тем громче они заливались. Шарик, собака тети Вали, лаял на своем верху, видимо, уже давно, он был привязан цепью к проволоке, проходившей по всей длине двора. Он гавкал и гавкал, надрывался и замолкать не собирался. Внезапно вход в хату нам преградила тетя Валя.
Она стояла на пороге и кричала почему-то только на меня, хотя я, как могла, старалась спрятаться за Мишу. Наконец-то у нее выдалась возможность высказать мне все, что она обо мне думает. Я испуганно моргала, а потом заплакала. Тетя Валя не могла видеть нас как следует: во дворе свет был выключен. Она кричала, что я не дала ей спать.
— Все толстые — добрые, — сказал Миша, когда тетя Валя, наоравшись, исчезла в темноте хаты. — Она завтра не вспомнит, что сегодня мы ей не дали спать. Тем более что после такого концерта у нее наверняка разыграется давление и она будет лежать весь день.
Мы стояли в тишине, собаки, вторя хозяйке, продолжали переругиваться. Мы тихо прошли в большую комнату.
— Зажгу свечку, — сказал Миша и пропал в темноте куда-то в стену. Я боялась тети Вали, но она не пришла. Зато из стены выплыло пятно огня, и за ним Миша. Он нес горящую свечу и тащил старую гитару.
— Сейчас я тебе сыграю ритмы моря.
— Гавайские? — прошептала я.
— Нет, баллады разных металлических групп.
Я испуганно умолкла, ведь тетя Валя вряд ли еще спала. Но разбираться с ней совершенно не хотелось. Когда Миша начал играть, я о нашей толстой хозяйке забыла.
Он тихонько задевал струны, музыка лилась, струны иногда тренькали и иногда мелодично звенели. Я сидела, прислонившись к тонкому ковру над своей кроватью, чувствуя спиной холод стены. Свет от огня метался по Мишиному лицу. У него были широкие ладони и тонкие пальцы. Я хотела, чтобы они были моими. Я хотела быть Мишей. Я вытащила свою подушку и легла, одетая, на жесткое покрывало. Нагретая солнцем кожа таяла в любви баллад, которые звучали тихо и нежно, совсем не как хеви-метал. Я уснула, остро ощущая незаконность своего счастья, того, что сплю не раздеваясь, что нахожусь в чужом доме без одобрения хозяев и что мужчина рядом не мой. Я поняла, что мне хотело сказать море.
На следующий день автобус подъехал к станции, обдав нас пылью и горячим воздухом от двигателя, Миша затащил две сумки, мою и свою, внутрь. Мы сели в начале салона, где было неудобно коленям. Они упирались в пластмассовую перегородку к водителю. Всю дорогу я смотрела в окно, стараясь не смотреть на Мишу рядом. Мы ехали в Казацк. Грязная шторка трепыхалась за окном, помахивая на прощание Очакову. Водитель у себя в закутке слушал шансон. Миша сидел с каменным лицом, я знала, что он не рад музыкальным предпочтениям водителя. Я вспоминала тихие металлические баллады. Солнце томило жаром стекла окон автобуса.
Море накатывало волны в наш грот без нас.
Продолжение следует.