Так получилось, что большинство образованных и культурных людей на нашей планете воспринимает русскую литературу через призму двух великих имен: Толстого и Достоевского. Не Пушкина, Лермонтова, Гоголя, Островского, Гончарова, Тургенева, Чехова, Горького, Бунина, Блока, Маяковского, Есенина, Булгакова, Шолохова, Солженицына (именно так эти имена следуют в школьной программе истории русской литературы), а именно Толстого и Достоевского. Их произведения включены в школьные программы большинства стран мира. Включены, но не все, а только избранные: «Война и мир» и «Преступление и наказание». Именно по этим, бесспорно, великим романам пытаются составить свое впечатление о таинственной русской душе сотни миллионов школьников в разных странах мира. Почему «пытаются составить»? Представьте себе читателя «Войны и мира», не знакомого с «Детством», «Отрочеством» и «Юностью», «Севастопольскими рассказами», «Метелью», «Утром помещика», «Казаками», не имеющего представления об особенностях общественно-политической жизни России XVIII – первой половины XIX веков, слабо понимающего русскую культуру. Конечно, такому читателю «Войны и мира» необходим хороший комментарий к прочитанному и хороший учитель (если иметь в виду школу) с толковой и доходчивой интерпретацией произведения Толстого, желательно, связанной с современностью. И миллионы учителей в разных странах мира пытаются донести до своих учеников нравственно-философские и общественно-политические взгляды Толстого и Достоевского через свое собственное учительское (далеко, кстати, не идеальное) восприятие. Именно через этот многократный пересказ и возник миф о «таинственной», то есть иррациональной русской душе, которую «умом…не понять», и в нее, следовательно, «можно только верить». Или не верить – кому как хочется…
Очень похожая ситуация и в нашей стране. Нет, конечно, отечественная литература в России изучается значительно более полно и качественно, чем в каких-нибудь «европах», но вот только ситуация с Толстым и Достоевским (по которым нас в этих самых «европах» изучают) практически аналогична мировой. Судите сами: первое знакомство школьников (я имею в виду основную школу) с Л.Н. Толстым логично происходит в 5 классе (повесть «Кавказский пленник») и проходит очень хорошо. Затем в 6 классе встречаемся с фрагментом повести «Детство», который по занимательности, а следовательно, и популярности у детей существенно уступает «Кавказскому пленнику». Затем (7-9 класс) Толстой из обязательной части программы пропадает и падает на головы юношей и девушек (уже юношей и девушек) в 10 классе «Войной и миром». Подготовлены они со встречей с великим произведением классика приблизительно так же, как и их зарубежные сверстники. Тем более что программы по литературе и истории уже давно не синхронизируются, и на момент начала изучения «Войны и мира» десятиклассники на уроках истории разбираются в хитросплетениях русского средневековья. Так что у учителя-словесника есть выбор: либо хотя бы познакомить учеников с историей наполеоновских войн, либо махнуть на это рукой и в полной мере посвятить уроки «разумному, доброму, вечному», то есть «диалектике души» несовершенного по своей природе человека. То есть «миру», а не войне. Но тут «нестыковочка» получается: государственный образовательный стандарт требует от учителя донести до ученика особенности авторской позиции, а с таким подходом к изучению романа (изучаем «мир», а «война» - неинтересно и малосущественно) преподаватель не только не соблюдает, но прямо искажает авторскую позицию. Дело в том, что до реформы 1918 г. в русском языке звук «и» передавали две буквы: привычная нам «и» и знакомая по латинице «i». Соответственно в языке было два слова: «мир» и «мiр», которые обозначали «мир» как отсутствие войны и «мiр» как общество («всем мiром навалимся», «на мiру и смерть красна» и т.п.). Роман Л.Н. Толстого в дореволюционных изданиях – «Война и мiръ» (то есть «война и общество»), после 1918 года – «Война и мир» со всем богатством трактовок современного многозначного слова «мир», тем более, что значение слова «мир» как «общество, сообщество людей» в современных словарях указывается как устаревшее. Таким образом, база для богатства интерпретаций романа имеется. Немногим отличается ситуация с изучением в российской школе творчества Ф.М. Достоевского. Неподготовленность современных старшеклассников к адекватному восприятию столь сложных произведений неизбежно приведет (и приводит!) к упрощению и своеобразной мифологизации сложных и часто противоречивых художественных произведений. Особенно ярко эта тенденция заметна у зарубежных школьников.
Одна из моих выпускниц рассказала очень интересную, забавную и поучительную историю.
На излете 90-х, а именно в 1999 году, она, закончив 10 класс, выиграла какой-то языковой конкурс и в качестве приза отправилась завершать свои школьные годы в США, город Арлингтон, штат Техас. Юля была отличницей, уверенно шла на золотую медаль: терять такую выпускницу было жаль.
Через год на нашем выпускном (2000 год) Юля (она временно вернулась из Штатов, там окончание школы наступает раньше, чем у нас) активно делилась своими впечатлениями об американской педагогике и в том числе рассказала следующую историю.
В школах США есть предмет «литература». Только не американская литература (что, с моей точки зрения, было бы вполне естественно), а мировая литература, в курсе которой наряду с Шекспиром и Лонгфелло изучаются Толстой с Достоевским. Школа, в которой училась Юля, по договору с каким-то фондом принимала на обучение детей из других государств. Моя к тому моменту уже бывшая ученица была единственной русской в классе. Ее учительница, узнав об этом, предложила Юле провести три урока по «Преступлению и наказанию» Ф.М. Достоевского, что-то вроде «русская о русском». Надо сказать, что у американцев такая форма организации уроков весьма распространена, учитель, конечно же, помогает и консультирует ученика-«учителя», во время урока находится в классе. В общем, это не шоу, а вполне себе серьезный учебный процесс.
Юля отнеслась к предложению очень серьезно, обложилась своими тетрадками, которые вывезла из России, кое-что почитала дополнительно. Три урока она честно объясняла своим одноклассникам, что такое полифония, система двойников, психологизм и тому подобные вещи (о внутренних монологах, снах героев как способе организации сюжета я и не говорю). Одним словом, девочка постаралась.
В конце последнего урока слово взяла учительница. Она спросила класс, понравился ли им Достоевский. «Да, очень», - дружно ответили школьники. «А почему?» Ответ американских старшеклассников Юлю просто убил: «Раскольников – убийца. Его поймали, осудили и посадили. И это правильно. Убийца должен быть наказан. Добро должно побеждать зло. «Преступление и наказание» - это хорошее и полезное произведение».
Юля испытала нечто похожее на отчаяние: «Вы представляете, Дмитрий Геннадьевич, весь Достоевский с его нравственно-этической и философской проблематикой, с его социальным несовершенством окружающего мира прошел мимо них! Мои одноклассники восприняли «Преступление и наказание» на уровне стандартного голливудского боевика!»
Я конечно попытался ее утешить, по моему, пошутил что-то насчет ощущений учителя, осознавшего, что его объяснения никто не понял. А потом подумал: а на каком уровне должны были воспринять Достоевского американские школьники, многие из которых впервые услышали о нем на юлиных уроках? Вот они и применили для незнакомого материала привычный для себя набор штампов-мифологем, получив в итоге (неосознанно, конечно) новую мифологему, что-то вроде «мужика с топором», с которым теперь будет у них ассоциироваться Достоевский и русская культура вообще. Так говорил Заратустра. Так рождается фейк. Не знаю, как вам, а мне грустно.
Так что же, не изучать в школе сложные и «невозрастные» произведения? Как ни странно, такие опыты в истории нашей педагогики были. Но об этом в следующий раз.