Младший - первый человек в моей жизни, ставший на мою защиту. Пожалуй, все началось с документа в буфете. Не понимаю, почему мама хранила его в кармашке с внутренней стороны дверцы, вместе с содой, солью и нехитрым набором специй. Я подрастала, становилась высокой для своего возраста, и в один день сумела заглянуть в кармашек, словно подозревала о его странном содержимом. А интерес к документам я питала большой: часто перебирала свидетельства, дипломы, отчеты и справки в секретере родителей, лазила по папкам, когда никто не видел. На дне лежал сложенный вчетверо лист бумаги с загнутым краем, и я заметила характерный для официальных документов рамочный узор. Что-то пролилось, уголок потемнел, и я решила, что мама, возможно, потеряла этот документ. Я раскрыла его, и ничего не поняла. На нем были имена родителей, мое имя и имя незнакомой девочки. Сверху стоял герб с колосьями, серпом и молотом, планетой. А снизу блекло обозначалась печать.
От этой находки стало дурно. Я пожалела, что вообще копалась в буфете, совершенно забыла, зачем открывала его. Сложив лист, положила его на место и постаралась забыть. До сих пор ненавижу вести документацию. Заполняя бланки, составляя заявления, я теряюсь, руки дрожат и в глазах темнеет.
Примерно в то же время я привела Старшего и Младшегок мальчишкам, надеясь, что мы все подружимся. В тот день играли в карты в полуразрушенной общественной бане. Ставили что попало: коробки от сигарет с фильтром, самодельные цепи и браслеты из медной проволоки, обрывки гудрона, заменявшие жвачку, свинцовые кастеты, отлитые здесь же, в печке. Играли напряженно, изредка перебрасываясь деловитыми фразами. Я осталась в нейтралитете, в душе болея за братьев. В какой-то момент поняла, что мальчишек что-то волнует. «Ты скажешь?», «Нет, скажи сам!» - подначивал один другого. Но секреты долго не хранились, будь то влюбленность Веснушки в Крапивницу, давно планируемый побег из дома Чана или тайный остров, о котором взрослые не знали. Когда игра стала скучной, все ставки нашли хозяев, Чан ляпнул:
- Скажите наконец, что ее усыновили!
Ощущения напоминали те же самые, когда я развернула и прочитала документ из буфета. Я сжимала вспотевшие ладони и почему-то искала что-нибудь теплое: котенка, одеяло и ту грелку, которую мама доставала при простуде. До чего приятно порой заболеть, а мама достает самое теплое одеяло и старую клетчатую грелку. В то же время я старалась свести беспощадную фразу в нелепицу, ведь не способны слова «ее» и «усыновили» иметь смысл! Я считалась самой умной и ко мне обращались как к Британике по любому вопросу и при каждом споре. Если я подвергала сомнению чье-то утверждение, оно не считалось истиной. Хотелось взять и опровергнуть Чана, да он никогда не оказывался прав и к нему относились снисходительно, как к человеку, не одаренному природой ни умом, ни другими достоинствами. Говорили, что Чан – умственно отсталый. Однако теперь он чувствовал собственное превосходство: смог высказать то, что у всех вертелось на уме, и был прав. С последней надеждой я уточнила:
- Кто усыновлен?
Я была единственной девочкой, как всегда. Меня не могли усыновить, но «ее» не могло относиться к мальчишкам.
- Тебя, - словно выплюнул в лицо мне Чан.
- Тебя! Тебя, - поддакивали мальчишки.
- Моя мама это говорила, я слышал. Она не врет, - лицо Чана впервые приобрело серьезность и осмысленность разумного существа. Его узкие глазки обычно не позволяли увидеть отражение в них, не говоря о разуме.
- Я уйду домой.
Эта угроза сегодня не подействовала. Младший лучше всех понял, как мне больно, и он со всей силы врезал Чану. У того пошла кровь носом. Я выбежала из бани, меня догоняли братья, но удалось оторваться. Прибежав домой, закрылась на ключ изнутри и долго никого не впускала. Мама, вернувшись с работы, минут десять колотила в дверь и в окна. Не помню ее более испуганной, чем когда она увидела меня. Узнав о случившемся, она ушла к родителям Чана, они жили за стеной. Отчетливо доносился шум разборок, извинения, мать Чана в сердцах заявила ему, что это его усыновили. Потом мама возвратилась и уверила, что никто мне больше ничего не скажет. И никто не сказал. Через несколько дней я снова играла с мальчишками и не выходила, если к дому приходили братья. Но это без разницы, что больше не упоминали об удочерении. Я уже разбилась и не ощущала себя. Словно осколки зеркала, по-прежнему отражавшие, но не способные собраться в единое.
Первое время мальчишки избегали меня обидеть, но если проскальзывало хоть что-то обидное, у них шла кровь носом, кто-то падал в обморок или мог захлебнуться в реке. Эти мелкие происшествия не связывали со мной, да и я не отдавала себе отчета. Только после случая с тарантулами все поняли, что дело нечисто.
