Из воспоминаний первого камер-пажа великой княгини Александры Федоровны П. М. Дарагана
Пятьдесят слишком лет отделяют меня от той эпохи, к которой относятся мои воспоминания; много событий и малых и великих, пропавших бесследно и занесенных в летописи, совершилось с тех пор; во многих из этих событий пришлось и мне быть действующим лицом, но дни моего камер-пажества так светло озаряли восходящим лучом надежды начало моего жизненного пути, что теперь, на исходе того пути, они живо и всецело воскресают пред мной.
Отец мой, отставной майор, был помещик Полтавской губернии. Родственные отношения моего деда к графу Разумовскому, любимцу императрицы Елисаветы, открыли моему отцу начало в блестящей карьере, которой в то время пользовались лишь знатнейшие и влиятельнейшие дворянские фамилии. Записанный с малолетства в л.-гв. Измайловский полк, он 19-ти лет вступил сержантом на службу; но вскоре перешел в легко-конный малороссийский полк майором и затем, по случаю смерти моего деда, оставил службу и поселился в своем переяславльском имении.
Переяславль в то время, имел своего коменданта в лице полковника Якова Максимовича фон Фока, служившего в армии фельдмаршала Румянцева и, должно полагать, служившего хорошо и честно, потому что Румянцев полюбил его, доставил ему это место, а потом сделал главноуправляющим своего огромного гомельского имения, пожалованного ему Екатериною II.
У фон Фока было много детей. Из них я упомяну только о моем дяде, Максиме Яковлевиче - бывшем начальнике III отделения собственной его величества канцелярии, о котором так сочувственно отзывается Греч в своих записках, и о его двух сестрах: Еве Яковлевне - моей матери и Елисавете Яковлевна, вышедшей замуж за Карла Фёдоровича Багговут, впоследствии героя Отечественной войны, родству с которым я и обязан определению меня в пажеский корпус, и о которых потому позволю себе поговорить немного подробнее.
Из патента, хранящемуся у меня видно, что капитан Карл-Густав фон-Багговут принят в российскую службу подпоручиком 1779 г., марта 4-го дня. Когда он познакомился с семейством фон Фока, он служил уже капитаном в армии Румянцева, в Сибирском гренадерском полку кн. Дашкова, который квартировал в Киеве, где и женился на Елизавете Яковлевне.
Их взаимная привязанность осталась неизменной до того рокового дня, когда французское ядро вырвало его из рядов защитников русской земли. У меня хранятся письма Карла Фёдоровича к его жене, и последнее его письмо, за три дня до тарутинской битвы, также нежно, также наполнено горячей любовью и тоски в разлуке, как и письмо 1794 г., когда он в первый раз был разлучен со своей молодой женой.
В 1794 году Багговут, со своим полком, стоял в Варшаве. Неожиданно ночью под светлый праздник ударили тревогу, и Варшава разразилась бунтом. Наш небольшой гарнизон, застигнутый врасплох, должен был ее оставить и малыми частями пробиваться за Вислу, а наши военный дамы: княгиня Гагарина, Чичерина, Багговут и другие остались в Варшаве пленницами поляков. Их поместили в королевском замке, не выпускали из стен его и грубо поверяли каждый вечер перекличкой.
Печально было положение пленниц, в числе которых была и вдова кн. Гагарина, убитого при выступлении наших войск из города. Не менее страдал и Багговут, так внезапно разлученный с любимой женой.
Он хлопотал и старался освободить ее из плена; писал два раза к генералу Костюшке, умоляя его освободить жену и княгиню Гагарину, - и даже предлагал взамен их испросить у главнокомандующего освобождения двух пленных капитанов польской службы. Но все было напрасно, и наши дамы оставались пленницами поляков до Суворовского штурма.
- Нельзя себе вообразить, - рассказывала впоследствии Елизавета Яковлевна, - что перестрадала я во время этого штурма; а он длился и длился, казалось, без конца. Пушечные выстрелы напоминали мне об опасности моего мужа, который быль в армии Суворова, и я заливалась слезами.
Неистовые вопли толпы под нашими окнами и грозные взгляды наших стражей осушали на минуту эти слезы, и я трепетала уже за себя, припоминая все ужасы тогдашних парижских событий. Наконец, после долгих мучительных часов, пушечная пальба утихла, стража исчезла, водворилась тишина, прерываемая только вздохами и молитвами бывших со мною женщин. Тут я внезапно очнулась, вскочила, набросила на себя первый попавшийся мне под руку платок и выбежала из замка.
Багговут, после кровавого штурма, бросился в Варшаву отыскивать свою жену. На Пражском мосту встретились и обнялись супруги.
Воцарение Павла застало Багговута генералом и командиром 4-го егерского полка. Он квартировал в каком-то небольшом городке в Литве.
- Страшное это было время, - говорила Елизавета Яковлевна, - каждый раз, услышав почтовый колокольчик, мы приходили в тревогу, умолкали, бледнели и прислушивались. Когда колокольчик замирал вдалеке, мы, улыбаясь, взглядывали друг на друга, как будто что-то страшное пронеслось мимо и радовались, что успели уклониться от чего-то грозного, рокового.
Но однажды зловещий почтовый колокольчик умолк у самой квартиры Багговута. Входит новый полковой командир с императорским указом, что Багговут отставлен от службы. За что?
Никто не знал, да тогда этого и не спрашивали. Тогда воля Павла была то же, что непостижимая судьба. Она нежданно, внезапно иных возвышала, других уничтожала.
Елизавета Яковлевна продала свой гардероб, свои дорогие вещи, которых было немного. Багговут сдал полк, расплатился с долгами и молодая чета налегке отправилась в Гомель. Фон Фок приютил их и назначил зятя своего, Багговута управляющим одним ив фольварков гомельского имения. Тут, вблизи своего семейства, Елизавета Яковлевна и ее муж отдохнули и оправились от постигшего их так неожиданно удара.
А удар этот был следствием ошибки. Багговут, вступив в русскую службу, отбросил окончание своей фамилии и стал называться просто - Багго. Так он подписывался и на письмах к жене и на официальных бумагах до вторичного поступления на службу.
В одно время с Багговутом другим егерским полком командовал генерал Балла, убитый также в отечественную войну под Смоленском. Этот генерал представил к производству в офицеры своих подпрапорщиков, упустив из виду, по незнанию или невниманию, недавно отданное повеление Павла, чтобы впредь всех унтер-офицеров из дворян именовать не подпрапорщиками, а юнкерами.
Ошибся ли докладчик представлением или сам император ошибочно прочел фамилию, вспомнив ту, которая была ему более известна, так как сестра Карла Фёдоровича Багговут, Юлия Федоровна Адлерберг, находилась тогда при малолетних великих князьях Николае и Михаиле, но дело в том, что вина генерала Балла пала всею тяжестью на неповинного генерала Багго.
Такое явное неисполнение высочайшего указа прогневало Павла и он, по обыкновению своему, вспыльчивый и скорый, не ожидая справок и объяснений, на том же представлении написал собственноручно революцию: «Генерала Багго отставить».
Война 1799 года и наш поход в Италию, для участия в котором, по повелению императора Павла, было разрешено отставным генералам и офицерам явиться в Петербург для поступления вновь на службу, вызвал в числе прочих и Багговута.
Карл Фёдорович пускается в путь, приезжает вечером в Петербург и готовится на другое утро представиться военному губернатору. Но опять неожиданный удар судьбы. В ночи является к нему полицейский чиновник и объявляет, что, по воле государя, все въехавшие чрез гатчинскую заставу в таком-то часу в столицу, должны немедленно выехать обратно и что он прислан его проводить за заставу, так как и Багговут въехал в столицу в этом часу, что видно из записки караульного офицера у гатчинской заставы.
Делать было нечего. Карл Федорович в ту же ночь поехал обратно в Гомель хозяйничать в маленьком фольварке. Но что же вызвало то поголовное изгнание всех въехавших в Петербург чрев гатчинскую заставу?
Дело было в том, что в этот же день император Павел въезжал в город, возвращаясь из Гатчины. У заставы придворная кухня шведского короля, въезжавшая также в город, задержала экипаж государя.
Павел, не любивший Густава IV за неудавшееся сватовство на великой княжне Александре Павловне, раздосадованный его бестактным поведением во время пребывания в Петербурге, а в этот день разгневанный донельзя отказом, по желанию императора дать орден Серафима графу Кутайсову, отдал повеление выпроводить за заставу всех, кто в этом часу въезжал в город.
Вследствие чего и придворная кухня и русская свита, назначенные сопровождать короля были высланы из города и Густав IV, со своей свитой, продовольствовался до границы старанием какого-то финского пастора.
С воцарением императора Александра I служебная карьера Карла Фёдоровича окончательно установилась. Багговуту было возвращено старшинство, так что он в 1804 году был уже произведен в генерал-лейтенанты. Участвуя с тех пор с отличием во всех кампаниях против Наполеона, он до самой смерти пользовался особенною милостью государя. В 1811 г., 9-го февраля, из города Шавли, Карл Федорович уведомил моего отца, что император, по его просьбе, повелел определить меня пажом к высочайшему двору.
В 1812 году, 6-го октября, Багговут, командуя 2-м корпусом, в голове наступательного нашего движения на французской авангард при Тарутине, был убит первым неприятельским ядром. Это был первый пушечный выстрел после занятия французами Москвы. Он был как бы сигналом перелома в Отечественной войне. С него начались несчастия французов и наши победы.
Геройская смерть Карла Федоровича нанесла страшный удар Елизавете Яковлевне. Несмотря на все царские милости, она долго не могла утешиться. Летом, в 1813 году, она поехала в Калугу и жила в монастыре, в ограде которого похоронен Карл Федорович. Потом приехала в сестре своей, моей матери, в деревню, взяла меня с собой в Петербург и поместила в пансион пастора Коленса, который считался тогда одним из лучших частных училищ.
Недолго я пробыл в пансионе Коленса. По особенной просьбе к императору Александру, который никогда ни в чем не отказывал вдове генерала Багговута, я был принят в Пажеский корпус. Это было в конце 1816 года.
Право быть определенным пажом к высочайшему двору считалось особенной милостью и предоставлялось только детям высших дворянских фамилий. Кроме того, пажеский корпус в то время был единственное заведение, из которого камер-пажи, по своему выбору, выходили прямо офицерами в полки старой гвардии, куда стремилось все высшее и почетнейшее дворянство.
При таких условиях поступление в пажеский корпус представляло значительные затруднения. Пажеский корпус, хотя и находился в то время в числе военно-учебных заведений, но во многом резко отличался от них. Это был скорее аристократически придворный пансион. Пажи отличались от кадетов своим обмундированием: мундирное сукно было тонкое, вместо кивера они имели треугольную офицерскую шляпу и не носили при себе никакого оружия.
Одни камер-пажи имели шпаги. Пажи не делились, как кадеты на роты, - но на отделения. Вместо ротных командиров у них были гувернеры; вместо батальонного командира - гофмейстер пажей. Пажи часто требовались во дворец к высочайшим выходам. Их расставляли по обеим сторонам дверей комнат, чрез которые должна была проходить императорская фамилия.
В этом случае особенно забавны были маленькие пажи. С завитой, напудренной головой, с большой трех-угольной шляпой в руке, они гордо стояли, с важной миной сознания своего достоинства. Служба эта очень нравилась пажам, они ею тщеславились и по нескольку дней не смывали пудры с головы, а иногда вновь припудривались, чтобы заявлять, что они были при дворе.
Мне один раз случилось исполнять службу пажей елизаветинского времени, когда для торжественных проездов были устроены особые, большие, парадные, вызолоченные кареты, который возились восемью лошадьми шагом. На передних рессорах этих карет были устроены небольшие круглые сиденья. На эти сиденья (их называли пазами) сажали пажей лицом к карете, спиной к лошадям.
В 1816 году император Александр приказал в одной из таких карет возить во дворец, на торжественные аудиенции персидского посла и, при прощальной аудиенции, я был назначен с пажом Грессером сидеть на пазах.
Бывший Мальтийский дворец, дом бывшего государственным канцлером при императрице Елизавете Петровне графа Воронцова, занимаемый пажеским корпусом, не был еще приспособлен к помещению в нем учебного заведения и носил все признаки роскоши жилища богатого вельможи XVIII столетия.
Великолепная двойная лестница, украшенная зеркалами и статуями, вела во второй этаж, где помещались дортуары и классы. В огромной зале, в два света, был дортуар 2-го и половины 3-го отделения; в других больших трех комнатах помещались другая половина 3-го и 4-е отделения. Первое же отделение малолетних теснилось в низких антресолях, устроенных из комнатах, назначенных для прислуги и хора для музыки.
Все дортуары и классы имели великолепные плафоны. Картины этих плафонов изображали сцены из "Овидиевых превращений", с обнаженными богинями и полубогинями. В комнате 4-го отделения, где стояла моя кровать, на плафоне было изображение освобождения Персеем Андромеды. Без всяких покровов прелестная Андромеда стояла прикованная к скале, а перед нею Персей, поражающей дракона.
Непонятно, как никому из начальствующих лиц не пришло на мысль, что эти мифологические картины тут вовсе не к месту, что беспрестанное невольное созерцание обнаженных прелестей богинь может пагубно действовать на воображение воспитанников - и что гораздо целесообразнее было бы снять эти дорогая картины, продать и на эти деньги устроить хоть небольшую библиотеку и физический кабинет. Этих вспомогательных пособий образования вовсе не было. Но главное начальство мало интересовалось нами.
Главный начальник военно-учебных заведений, в. к. Константин Павлович жил в Варшаве и ни разу не посетил корпуса.
Заступающий его место генерал Клингер занимался немецкой литературой и писал философские романы. Это был человек желчный, сухой, угрюмый, один из первых писателей реальной школы в Германии. Директор корпуса, генерал Гогель, был членом учёного артиллерийского комитета, и как артиллерист более интересовался пушками-единорогами, нежели пажами.
Инспектор классов полковник Ode de Sion, французский эмигрант, любил более хорошее вино, хороший обед и свою масонскую ложу, в которой он занимал место великого мастера. Иногда, послеобеденные часы, пред тем, чтобы отправиться в ложу он приходил в классы и там, где не было учителя, садился подремать на кафедре.
Один наш гофмейстер, полковник Клингенберг, был к нам близок и жил нашею жизнью. Это был душа-человек, простой, ласковый, симпатичный, хотя и крикливый. Пажи любили, уважали и боялись его, но круг его деятельности был ограничен наблюдением за порядком и приготовлением пажей к военной службе.
По окончании утренних уроков, в 12 часов собирались пажи в небольшую рекреационную залу, строились по отделениям, куда приходил очередной ежедневный караул из 10-ти пажей, барабанщика и камер-пажа. Являлся Клингенберг и делал развод по всем правилам тогдашней гарнизонной службы. Караулом командовал дежурный по корпусу камер-паж.
Это было единственное фронтовое образование пажей. Не было ни одиночной выправки, ни ружейных приемов, ни маршировки, кроме маршировки в столовую, причем пажи немилосердно топали ногами.
Правда, летом один месяц посвящался обучению по фронту, но это было больше для камер-пажей, которые, как офицеры, командуя маленькими взводами в 5 рядов, с большим старанием изучали тогдашний мудреный строевой устав и все трудные деплояды с контрмаршем и построение ан-эшекие.
В пажеском корпусе науки преподавались без системы, поверхностно, отрывочно. Из класса в класс пажи переводились по общему итогу всех балов, включая и балы за поведение, и потому нередко случалось, что ученик, не кончивший арифметики, попадал в класс прямо на геометрию и алгебру. В классе истории рассказывалось про Олегова коня и про то, как Святослав ел кобылятину.
Несколько задач Войцеховского и формулы дифференциалов и интегралов, вызубренных на память, составляли высшую математику. Профессор Бутырский учил русской словесности и упражнял нас в xpияx и других риторических фигурах. В первом классе у камер-пажей был даже класс политической экономии.
Чиновник горного ведомства, Вольгсмут, читал нам физику, но также без системы и, не умея придать ей никакого интереса. Почти каждый класс его начинался тем, что пажи окружали его и просили, чтобы в следующий класс он показал фокусы. Вольгсмут сердился, говорил, что это не фокусы, а физические опыты. Пажи не отставали, пока он не соглашался с условием, чтобы на необходимые для этого издержки было приготовлено 3-5 рублей.
Эти деньги собирались складчиной, но не иначе как медными. Когда на следующий класс являлся Вольгсмут с пузырьками и машинками, пажи ссыпали на стол свои пятаки, а он, краснея, конфузясь, торопливо собирал их, завязывал в платок и прятал в угол кафедры.
Но если преподавание наук было отрывочно и вообще слабо, то нравственное настроение пажей было особенно замечательно. Почти все сыновья аристократов и сановников, пажи из своих семейств приносили в корпус и укореняли тогдашний лозунг высшего общества «noblesse oblige» и щекотливое понятие о «point d’honneur».
Гордясь званием пажей, они сами более своего начальства заботились, чтобы между ними не допускался никто, на кого бы могла падать хотя тень подозрения в каком-нибудь неблаговидном проступке. Не так страшно было наказание, ожидавшее виновного от начальства, как то отчуждение, тот остракизм, которому неминуемо подвергался он среди своих товарищей.
Во время этой опалы товарищи не приближались к нему, не говорили с ним. Только маленькие пажи-задиры, вертелись около него, дразнили, а он должен был молчать и терпеть.
В первое время моего пребывания случилась известная печальная история о пропаже табакерки, в которой были замешаны пажи Баратынский, впоследствии поэт, Ханыков и Преклонский. Пока шло официальное разбирательство этого дела, окончившееся для них солдатскою шинелью, они оставались в Пажеском корпусе, но все пажи отшатнулись от них, как преданных остракизму нравственным судом товарищей.
К Баратынскому приставали мало, от того ли, что считали его менее виновным, или от того, что мало его знали, так как он был малообщителен, скромен и тихого нрава. Но много досталось от пажей Ханыкову, которого прежде любили за его веселые шутки, и Преклонскому, который был известен шалостями и приставанием в другим.
Телесное наказание составляло редкое исключение. Во все время пребывания моего в корпусе, мне пришлось только один раз присутствовать на такой экзекуции, я был уже камер-пажом.
В рекреационную залу собрались пажи к разводу, куда (к немалому удивлению всех) явился и генерал Клингер.
Прочитали приказ о наказании пажа Л. розгами. Сторожа привел его из карцера, принесли розги и скамейку. Клингер все время молчал, а когда Л. раздевали и клали на скамейку, - вышел из залы. Тогда пажи бросились с шумом на сторожей и освободили Л. Но Клингер был недалеко. Он возвратился, схватил первого попавшегося ему пажа, втащил в средину и, тряся его за воротник, закричал: - Mais savez vous qu’on brtile pour cela.
Пажи отбежали и построились по отделениям; восстановилась тишина. Л. положили на скамейку, началась экзекуция и Клингер ушел, не промолвив более ни одного слова. К чему он относил свою угрозу, осталось неизвестно: к восстанию ли пажей или к вине Л., а вина его, как говорили, была та, что он, желая в воскресенье выйти из корпуса, сам написал записку от имени родственника, к которому его отпускали.
Эти записки об отпуске много стесняли палей. В корпусе было известно, кто к кому отпускался во время праздников и без записки от того лица не давали позволения выходить. Кроме того, пажи нигде не должны были показываться без сопровождения слуги или кого-нибудь из родственников. Только камер-пажи имели право оставлять корпус без записок, ходить по улицам без провожатого и сидеть в креслах в театре.
Между моими воспоминаниями о нашем житье-бытье в Пажеском корпусе, я считаю не лишним упомянуть и о посещениях корпуса графом Аракчеевым. Эти посещения были вызываемы нахождением в корпусе Шумского, поступившим в пажи как родственник Аракчеева, хотя, когда мы находились с ним вместе в пансионе Коленса - он назывался Федоровым.
Аракчеев часто приезжал в корпус по вечерам; молчаливый и угрюмый, он приходил прямо к кровати Шумского, садился и несколько минут разговаривал с ним. Не очень-то любил Шумский эти посещения...
1-го мая 1817 года, я был произведен в камер-пажи.
Как памятен мне этот счастливейший день моей жизни! Юность, весна и первое отличие упоительно действовали на меня. День был светлый, солнечный и я, в одном новеньком камер-пажеском мундире, пошел по Фонтанке в большую Миллионную, где тогда жила моя тетка Елизавета Яковлевна Багговут.
Но мое доверие в петербургскому маю, как часто бывает в жизни с каждым излишним доверием, не осталось безнаказанным: к вечеру я почувствовал сильную простуду.
Меня уложили в постель и дали знать в корпус. В постели, в жару, с головной болью, я окончил день, который начал таким бодрым, уверенным, счастливым.
Через три недели я выздоровел и явился в корпус на камер-пажескую службу. Камер-пажей было 16: из них 8 назначались к вдовствующей императрице и дежурили каждый день по два с 11-ти часов дня до 11-ти часов вечера. Остальные 8 камер-пажей считалась при императрице Елизавете Алексеевне.
Несколько из них требовались ежедневно к обеденному столу для прислуги членам императорской фамилии и в праздники для выхода в церковь. Прежде из них отделялись камер-пажи и к великим княжнам.
Поступая в корпус, я застал еще там камер-пажа великой княгини Екатерины Павловны, несмотря на то, что она была уже в Штутгарте и не имела своего двора в Петербурге. Ее камер-паж продолжал носить мундир с жёлтым воротником, цветом двора герцога Ольденбургского. Камер-паж этот был несчастный Богданович.
Он был выпущен в Измайловский полк. 14-го декабря, в день присяги императору Николаю, Измайловский полк и конно-пионерный эскадрон, в котором я тогда служил, были выстроены на дворе Горновского дома, вокруг аналоя, у которого ожидал священник в полном облачении. Приехал дивизионный начальник Карл Иванович Бистром и, после обычного приветствия солдатам, пригласил полкового командира, генерала Мартынова, прочитать присяжный лист.
При произнесении имени императора Николая Павловича, Богданович, а за ним и несколько солдат его роты закричали: - Константину!
Мартынов, пораженный удивлением, остановился, взглянул вопросительно на Бистрома, но тот со свойственным ему хладнокровием сказал: - Продолжайте.
Присяга была прочитана, хотя и продолжались негромкие крики: - Константину! Священник обошел ряды с крестом и полк в порядке отвели в казармы. Богданович, так явно обнаруживший свое участие в заговоре, тогда еще никому неизвестному, прибежал в свою квартиру и приготовленным заранее пистолетом застрелился. Это была первая жертва печального дня 14-го декабря 1825 г.
Я был назначен камер-пажом императрицы Марии Федоровны. Павловск был постоянным летним местопребыванием императрицы, но каждую неделю она приезжала в Петербург посещала женские заведения, который находились под ее начальством, обедала в Таврическом дворце и после обеда возвращалась в Павловск. В один из таких приездов я был представлен императрице в Таврическом дворце, а чрез несколько дней, в субботу, был отправлен на недельное дежурство в Павловск.
Это была первая и последняя неделя моей камер-пажеской службы при Марии Фёдоровне, потому что, по возвращении моем в корпус, я вскоре был назначен камер-пажом к принцессе прусской Шарлотте, нареченной невесте в. к. Николая Павловича.
В любимом Павловске, Мария Федоровна отдыхала от придворного этикета и блеска двора. Здесь окружила она себя всем, что могло напоминать ей о прошедшем. Кабинет императора Павла свято сохранялся в том виде, как был при нем, и его камер-фурьер, Сергей Ильич Крылов, продолжал носить мальтийский мундир вместо придворного.
Во внутренних комнатах императрицы хранились рисунки, записки и работы ее августейших детей. В саду были воздвигнуты памятники: родителям императрицы и усопшим княгиням Елене Павловне Мекленбургской и Александр Павловне, палатине Венгерской. Часто приходила она к этим памятникам и, удаляясь от сопровождавших ее дежурных фрейлины и камер-пажа, на минуту останавливалась и с тихой молитвой приклоняла голову.
Но и здесь, в Павловске, Мария Фёдоровна не оставляла трудов и забот на пользу основанных или пересозданных ею воспитательных и благотворительных заведений. В 6 часов утра она уже сидела в своем кабинете, занимаясь делами, читая донесения, просьбы о помощи, иногда даже переписку некоторых воспитанниц, которыми она интересовалась по особенным их семейным обстоятельствам.
В первом часу гуляла в саду или каталась в коляске по парку. В два часа был обед. После обеда снова занималась делами и читала. В семь часов собиралось небольшое общество придворных и гостей, приглашенных из Петербурга, и беседа продолжалась до 10-ти часов. Тогда подавали небольшой ужин. Ужинали на отдельных столиках группами. В 11 часов императрица удалялась во внутренние покои.
Мария Федоровна любила служение камер-пажей. Она к нему привыкла. Отправлялся ли двор на 9 месяцев в Москву, выезжала ли императрица на неделю в Петергоф, или на один день в Ораниенбаум, или на несколько часов на маневры, всюду следовали за нею камер-пажи.
Мне пришлось даже ездить на корабль, на котором, во время морских маневров, под Кронштадтом, был приготовлен обед для императорской фамилии. После этого обеда государь с великими князьями, взяв солдатские матросские ружья, стали в шеренгу, и государь приказал поручику В. Ф. Адлербергу, адъютанту в. к. Николая Павловича, прокомандовать все ружейные приемы. Государь делал их с улыбкой, как бы шутя, великие князья серьезно и старательно.
Каждый день за обедом, фамильным или с гостями, камер-пажи служили у стола царской фамилии. Особенное внимание и осторожность нужны были при услужении Марии Федоровны. Камер-паж должен был ловко и в меру придвинуть стул, на который она садилась; потом, с правой стороны, подать золотую тарелку, на которую императрица клала свои перчатки и веер.
Не поворачивая головы, она протягивала назад через плечо руку с тремя соединенными пальцами, в которые надобно было вложить булавку; этой булавкой императрица прикалывала себе к груди салфетку.
Пред особами императорской фамилии, за которыми служили камер-пажи, стояли всегда золотые тарелки, которые не менялись в продолжение всего обеда. Каждый раз, когда подносилось новое блюдо, камер-паж должен был ловко и без стука поставить на эту тарелку фарфоровую, которую, с оставленным на ней прибором он принимал и на золотой тарелке подносил чистый прибор взамен принятого.
По окончании обеда, таким же образом, подносились на золотой тарелке перчатки, веер и прочее переданное пре начале обеда. Тогда были в моде длинные, лайковые перчатки и камер-пажи с особенным старанием разглаживали и укладывали их пред тем, чтобы поднести.
Камер-пажи служили за обедом без перчаток и потому особенное старание обращали на свои руки. Они холили их, стараясь равными косметическими средствами сохранить мягкость и белизну кожи.
Императрица была особенно милостива к своим камер-пажам. При выпуске в офицеры, они получали от нее золотые часы в награду. Она интересовалась их семейным положением и успехам в науках.
Выходя из кабинета, она любила заставать камер-пажа за книгой или тетрадью; часто спрашивала, а иногда и сама смотрела, что читается.
В мое время императрица Мария Федоровна сохраняла еще следы прежней красоты. Тонкие, нежные черты лица, правильный нос и приветливая улыбка заявляли в ней мать Александра. Она была, также как и он, немного близорука, хотя редко употребляла лорнетку. Довольно полная, она любила и привыкла крепко шнуроваться, отчего движения и походка ее были не совсем развязны. Ток со страусовым пером на голове, короткое платье декольте с высоко короткой талией и с буфчатыми рукавчиками, на голой шее ожерелье, у левого плеча, на черном банте, белый мальтийский крестик, белые длинные лайковые перчатки, выше локтя, и башмаки с высокими каблуками, составляли ежедневное одеяние императрицы, исключая торжественные случаи.
Она говорила скоро и не совсем внятно, немного картавя. Надобно было иметь большое внимание и привычку, чтобы понимать каждое слово, но она никогда не сердилась, если камер-паж не сразу понимал ее приказание.
В продолжение двух лет, почти ежедневно я имел счастье видеть императрицу Марию Федорову, то окруженную блестящим двором, то в домашнем кругу царской семьи, которой она была душою; и в продолжение этих двух лет я не помню ни одного дня, в который бы она казалась более утомленной или озабоченной: всегда ровная, милостивая, добрая.
#librapress
