Она сидела одна за столом в маленькой кухне хрущевки и смотрела, как серые нитки нескончаемого дождя прошивают грубой штопкой окно: ржавые качели, пустая скамейка под заплаканной черёмухой, скользкие тропинки между луж - даже закрыв глаза можно разглядеть до мельчайших деталей знакомую с детства картинку. "Вот и ещё одно лето шито белыми нитками", - подумалось Лёльке.
Прошлым - горели леса, и окна были завешены мокрыми простынями: только так ещё удавалось дышать. Смотреть же вовне было страшно - в любое время и при любой погоде сквозь плотную пелену дыма брезжил одинаковый оранжевый закат - яркость его зависела только от силы ветра и привычки взгляда превозмогать окоём. Лёлька тогда вспоминала своего институтского преподавателя по ОБЖ, отставного военного, брезгливо презиравшего гражданских: "Что вы станете делать, если нельзя разграничить опасность и человека?" Аудитория просыпалась, хохмила, упражнялась в остроумии. А он останавливался между рядами парт, раскачиваясь на носках щеголеватых блестящих ботинок, терпеливо выжидал и, наконец, заключал: "Приспособить субъект к опасности!"
"Но позвольте, - возмущались с камчатки, - а если невозможно приспособить, если, к примеру, катастрофа такого масштаба, что... ?" "Значит, туда вашему субъекту и дорога",- холодно резюмировал лектор.
Этим летом шли непрекращающиеся дожди. Река выходила из берегов, словно кляксы на ноздреватой бумаге растекались по гарям озёра, сливаясь в ручьи, выгоревшая земля больше не впитывала влагу.
Родители со вчерашнего дня уехали на дачу, чтобы наощупь из торфяной жижи спасать урожай картошки (судя по погоде, стоило посадить рис), а Лёлька, не собиравшаяся заниматься бесполезным трудом, осталась дома.
Она налила в большую кружку свежезаваренный чай и устроилась смотреть в тусклый экран окна - скучно, хотелось чего-нибудь яркого, солнечного, на крайний случай - хотя бы сладкого. Но в доме, кроме макарон, каких-то консервов и пресного сухого печенья с лежалым привкусом, ничего не осталось. Лелька поставила кружку на стол - ровно на обрывок газеты кроссвордом: "А - по вертикали: религиозное учение, основанное персом Мани в третьем веке, характеризующееся представлением о мире как о смешении добра и зла, а о человеке - как об исчадии ада, заключившем душу, или искру света, в оковы плоти".
"Ничего себе - рекламная газета... " - удивилась Лелька и вписала слово (откуда бы матери знать про манихейство).
"Б - по горизонтали - раздел гидрологии..." Лелька погрызла кончик карандаша и подписала "лимнология". Стала заполнять пропущенные квадратики, потом вспомнила про сладкое и решила без особых надежд, скорее, для собственного успокоения, порыться на верхних полках подвесных шкафов.
Она никогда не считала себя хозяйкой в родительском доме, поэтому испытала неловкость, перебирая коробки аптечных сборов, разорванные упаковки круп и разную хозяйственную мелочевку. На самом верху среди связок парафиновых свечей и баночек со специями нашла пожелтевшую от времени картонную коробочку, открыла её и увидела несколько подписанных красивым почерком поздравительных открыток с гвоздиками и салютами - напоминание о давно пережитых праздниках и адресатах, а ещё - маленький клубочек. Лёлька сразу же забыла о прозаической цели своей кухонной экспедиции. Зато она вспомнила этот клубочек.
Давно, когда жива была бабушка, этот клубочек ревниво оберегался от посторонних глаз. По вечерам бабушка доставала его для гадания. Гадала, когда всё в доме замолкало и все домашние засыпали крепким сном. Одной лишь Лельке, как любимой внучке, дозволялось участвовать в таинстве. Бабушка брала клубочек за длинную нитку и, словно маятник раскачивая его над столом, задавала вопрос: "Чи слышишь, чи ни?" Маятник начинал раскачиваться из стороны в сторону, и по тому, в каком направлении двигался, бабушка узнавала ответ. Вопросы бывали самые разные: "А ну-ко, написала Лёлька контрольную по алгебре на пять - чи ни?" - спрашивала бабушка и, получив ответ, укоризненно смотрела на Лёльку. Клубочек рассказывал о грядущих командировках родителей, скачках цен на сахар, ссорах соседей, помогал найти потерянный ключ или документы. И никогда не ошибался.
Иногда, когда бабушка думала, что Лельки нет рядом - спит сладким сном, заводила разговор иначе:
- Це ты, Ганночка, пришла? Ты прости меня, долечка, видкыль я могла знать, где немец нас гнал, я спрашивала у польки, шо за полустанок, а она не сказала... Не холодно тебе, Ганночка? Ты прости, что я тебе, долечко, в снег закопала - земля мерзлая была, я её руками - больше ничего не было, а фриц с автоматом стоял, подгонял - много нас таких було, шо дитыну в сниг заховали, и дальше гонют нас, Ганночка. На открытых платформах, как скот гнали, а в теплушках пушки везли. Ты прости, Ганночка, как с лагеря освобоныли наши, так пешком до дому шла, я все искала тебя, на каждой станции у насыпи землю ворошила... Холодно тоби, Ганночка, чи ни? Це гарно, что не холодно, что хорошо. Ты подожди ще, долечка, я до тебя приду.
- Сколько мне, клубочек, ждать, яки до Ганночки встретиться. Долго чи ни?
Лелька верила в волшебную силу оракула и сейчас, взяв в руки этот маленький, посеревший с годами клубочек, она со щемящей печалью вспомнила о бабушке. Бабушка старалась никому не доставлять хлопот, не досаждать своими нуждами, пенсию смешно называла стипендией и делила между внучками. Она никак не могла привыкнуть к этой скупой земле, к короткому прохладному лету и с детским упорством возделывала, растила урожай, будто дома - на родном юге. Клубочек сказал, что и после она не доставит хлопот - не придется платить лишнего, потому что уйдет летом, когда земля будет тёплой и податливой.
И теперь Лелька, повторяя движение бабушкиной руки, раскачала маятник клубка и спросила:
-Ты слышишь меня? - клубок закачался радостно-утвердительно.
-Что мне делать, бабушка? Так скучно и мутно на сердце, кажется, нигде не осталось правды и не на что опереться.
Лелька держала клубок над обрывком газеты с карандашными буквами нерешённого кроссворда - движения клубка сделались короткими, резкими - запрыгал-закачался по карандашным буквам.
Лелька стала читать, повторяя шепотом сложившиеся слова:
- Уходи, быстрее уходи.
Клубочек так двигался, что Лелька едва успевала произносить за ним слова:
- Вода, вода. Уходи, беги на гору.
-Уходи, пока не поздно! - рвался и бился бабушкин клубок над газетной страницей.
Лельке стало не по себе, она схватила телефон - сперва позвонить родителям, но, представив их реакцию, передумала. Бросила в рюкзак тёплые вещи, воду, зажигалку... Потом остановилась - а если это её разыгравшееся воображение, глупость, и она поднимет панику на ровном месте? А если... Звонить в полицию, в МЧС? И что она им расскажет... Про бабушкин клубочек? Лелька уронила телефон: некому звонить, никто не поверит и не услышит. Кроме...
Через пятнадцать минут к подъезду подкатила видавшая виды Лёшкина буханка, которую он сам ласково называл булочкой. Лешка не стал лезть с расспросами, он смотрел на дорогу, крутил руль и ждал, когда Оля сама захочет посвятить его в детали похода, в машине у него лежали спальники и палатки, а на заднем сидении, в предвкушении скулил радостный Гектор. Булочка плыла в гору, а навстречу ей шли вереницы машин - воскресным днём в город возвращались усталые дачники.
Лелька уже успокоилась и сама не верила своим страхам, прикидывая, что бы такое убедительное сочинить для Лешки в оправдание внезапной поездки, но настоящие друзья детства для того и существуют, чтобы обходиться без объяснений...
В большом кабинете за круглым столом сидели люди, лица у них были серые от страха, они, словно камни, перебрасывали друг другу короткие злые указания. А над ними поднимался, уходил в небо и потом снова возвращался военный вертолет - забирал людей, своих, которые знали, что в нескольких километрах отсюда размывает дамбу на гидроэлектростанции, что скоро вода стеной пойдёт на город, смывая всё на своем пути, и что утром здесь раскинется бескрайняя водная гладь.