— Без доказательств не посадишь. — А все доказательства в пирожках! — страшным голосом просипел средний.

— Он убивец, — прошипел старший из братьев Корк. — По ночам берет свой резак и отправляется на охоту за свежим мясом. За человечиной. — А мясо потом кладет в пирожки! — добавил средний брат, а младший захныкал со страху. Все трое стояли под окном у мясника и наблюдали, как тот точит ножи. Мальчишкам нравилось слушать скрежет металла о металл и смотреть, как над головой у мясника разлетаются искры. — Коли так, — дрожащим голосом спросил младший, — почему ж его до сих пор не посадили за решетку? Старшие братья облили младшего презрением — надо же такое ляпнуть! — Дурак! Кто докажет, что он виноват? — фыркнул старший. — Без доказательств не посадишь. — А все доказательства в пирожках! — страшным голосом просипел средний. — К тому времени, как обнаружится убийство, будет уже слишком поздно. — Потому что пирожки уже съели! — хором пропели оба. И все трое вновь прижались носами к окну. Виновник этого препирательства, Горацио Ливер, продолжал точить ножи, но как только он заметил три носа, расплющенных о витрину, то взревел от ярости и выскочил на крыльцо, грозя мальчишкам ножами. — А ну пошли отсюда, п-п-поганцы сопливые! — прорычал он. Мальчишки завизжали и с хохотом пустились наутек, оступаясь и скользя по обледенелому склону. Именно в этот миг на сцене появились Ладлоу Хоркинс и его хозяин. Горацио Ливер все еще стоял на крыльце, сжав в кулаках по ножу. Не заметить Джо Заббиду и его подручного было трудно: ростовщик выделялся среди местных жителей не только высоким ростом, но и тем, с каким завидным достоинством он держался, несмотря на хромоту. Даже местным старожилам не удавалось ступать по наклонной и всегда скользкой улице не споткнувшись, а у хромого ростовщика это получалось без всякого труда! Ладлоу всегда трусил чуть позади хозяина, едва доставая тому до локтя. Завидев странную пару, мясник метнулся обратно в лавку. Джо Заббиду постоял у витрины, рассматривая выложенный в ней товар. Сегодня мясная лавка предлагала «свижайшие бораньи каклеты», «кур патрашоных», «пирашки с мясом» и «фарш молатый». Да, в школе Горацио Ливер явно не засиживался. — Я быстро, — сказал Джо своему подручному и вошел в лавку, оставив Ладлоу на улице. Горацио Ливер был, конечно, не лучший мясник, но единственный на всю деревню, так что обитателям Пагус-Парвуса ничего не оставалось, как смириться. Вот отец его, Стентон Ливер, славился и за пределами деревни тем, как ловко разрубал туши. Покупатели до сих пор поминали его добром. Стентон мог легко разделать целого быка от головы до хвоста — и все за какие-то три минуты. Такое представление он устраивал каждый год на ярмарке, и оно неизменно вызывало у публики бурю восторга и град аплодисментов. Кто не помнит, как величественно вздымал Стентон Ливер к небесам «Кубок лучшего мясника» своей могучей рукой, измазанной в крови, как алели пятна на его белом фартуке? Сыну до отца было далеко, да он и не пытался повторить подвиги Стентона. Об этом досадном обстоятельстве Горацио напоминали ежедневно: пока он боролся с тушами, разрубая их на части, покупатели разочарованно вздыхали и цокали языками. Но нарубленное как попало мясо забирали, потому что частенько получали больше, чем заказывали, а платили меньше. Премудрости счета Горацио не давались так же, как и тонкости орфографии, поэтому Ливер-младший никак не мог постигнуть таинственное соотношение между весом мяса и ценой. А если о профессиональном несовершенстве Ливеру-младшему не напоминали своими презрительными взглядами покупатели, то напоминал сам отец, ибо портрет Ливера-старшего в полный рост и во всем мясницком снаряжении был намалеван на стене за спиной у Горацио. Ливер-старший на портрете ухмылялся, и Горацио так и чувствовал, как насмешливые отцовские глаза буравят ему затылок, а потому нервничал и заикался. Заикаться он начал, еще когда ходил у отца в подмастерьях. Правда, заикался он в основном на «п» и только когда волновался или злился. Забыть Ливера-старшего сыну не удавалось, хотя тот уже пять лет как покоился в могиле, но, казалось, и из могильных глубин он проникал в сознание Горацио. Ливер-младший нередко просыпался по ночам, хватая ртом воздух и задыхаясь, — ему казалось, будто его душат мощные, истинно мясницкие ручищи отца. О тех временах, когда Горацио ходил в подмастерьях у Ливера-старшего, он сохранил пренеприятные воспоминания. Ремесло давалось Горацио с таким трудом, что отец его нередко выходил из себя, и тогда мальчику здорово доставалось. Работать Горацио начал с тех самых пор, как дорос до прилавка, и со временем внешность молодого мясника непостижимым образом приобрела сходство с его товаром. Ливер-младший заматерел, раздался, стал походить на быка, а безволосые руки его напоминали каждая по окороку. Даже кожа у него и то сделалась как сырое мясо — синевато-красная и шершавая. С красноносого длинного лица мясника на мир без особого интереса смотрели карие глазки. Пальцы у Ливера-младшего были толстые и короткие. И еще он на диво небрежно для мясника обращался с ножами