Сорокалетняя дочь приехала к отцу-пенсионеру. Она с ним жила с семи примерно до четырнадцати лет. А затем – к матери.
Приехала не с пустыми руками. Допускала, что у него нечего на стол поставить. Но ошиблась: в холодильнике много чего – голодным не останешься.
У него своя комната в коммуналке. Значит, на квартиру так и не заработал. Комната чистенькая. Мебель старая, но целая. Нет впечатления, что разруха. Напротив, устойчивый порядок. Или так: чистая бедность – вот так можно сказать.
Он принес чайник. Дочь торт по кускам разрезала. Разговор не клеится. Но отец понимает, что дочь приехала не для того, чтобы его тортом угостить. По большому счету – больше двадцати лет прошло – с тех пор.
Сказала, что приехала прощения просить – за то. Не соображала: переходный возраст. И что она помнит, как он ее на вокзалах искал, как вытаскивал из гадких компаний.
Ей тогда казалось, что он посягает на ее свободу. Потому что тиран, а еще злой и мерзкий человек. И вина его в том, что семью не сохранил. Что все сломал.
Тогда все неожиданно получилось. Неожиданно плохо – так можно сказать. Жили с женой. Родилась дочь. Когда ребенку исполнилось три года, между супругами начали вспыхивать ссоры. Трудно сказать, почему? Ссоры вызвали ненависть, терпеть которую было нельзя.
Ушел. Вернее – уехал в другой город. Приезжал – с дочерью увидеться. Только вот от ненависти никуда не уйдешь. И жена не разрешала – встречаться. Судились. Суд постановил, когда отец может встречаться, и сколько часов.
Водил дочку в зоопарк, в парке на каруселях катал. И возвращался к себе.
Затем получилось так, что его бывшая супруга встретила, как говорится, любовь. Второй муж чужую девочку видеть не захотел. И семилетняя дочь не желала с отчимом общаться. Коса на камень. Пришлось мамочке звонить папочке. Мол, позволяю тебе дочь забрать. Навсегда. Ты же ее очень любишь – сам говорил.
И девочка оказалась у папы, которого она – в сущности – не знала.
У него иногда появлялись тетеньки, которые ласково трепали ее по щечке. И папа уходил. А за ней – за дочкой – присматривала соседка.
В школу пошла из папиной комнаты. Все было более или менее терпимо. Пока не пришел он – переходный возраст. И тут началось такое, что не рассказать.
Девочка загуляла, учиться перестала. Даже дома не ночевала. И это в четырнадцать лет. Наверное, все это – бунт. Бунт ребенка, который никому не нужен. Восстание брошенного ребенка. Четырнадцать лет! Возраст, когда формируется личность. И начинают шалить гормоны.
И тогда отец позвонил бывшей своей жене. Она к тому времени – развелась.
Если кратко, то через семь лет девочка вернулась к матери.
И вот взрослая сорокалетняя женщина пьет чай с отцом-пенсионером. Приехала – благодарить. Что он нашел в себе силы обратиться к бывшей жене и всю правду рассказать: не справился, не смог, не сумел. За это благодарить. Потому что иначе – гибель бы ждала – девочку. И об этом нужно говорить прямо.
Пьют чай. Разговор почти не клеится. О чем говорить? Не о чем говорить.
Хотелось душу облегчить. Потому что тоже виновата.
Пьют чай. И она старательно избегает слова «папа». Видимо, язык не поворачивается. Сил нет – произнести. И поэтому без обращений.
Два стола. На одном старенький компьютер и старенький радиоприемник. Над вторым висит ее детская фотография. Посмотрела на себя – потеплело немного на душе.
Поезд уходил вечером. Сказала, что провожать не надо. Спросила, хватает ли ему денег? И про здоровье, конечно.
Около дверей не выдержала – обняла. Заглянула в глаза. И все-таки выдавила слово «папа». Странно, выдавить-то выдавила, но только оно легко так вылетело. И он доченькой назвал. Уже перед дверью. Не по имени – а доченькой. И сказал, что любит. И любил. И тоже прощения попросил. Все должно быть по-честному.