Я поняла, что произошло.

— Я действительно чувствую страх только потому, что вбила себе это
в голову, а вовсе не потому, что ушла из дома от матери и от друзей, что у
меня нет денег, что я отдала свое сердце прекрасному кусочку серебра.
Мы рассмеялись. Я поняла, что произошло. Я начала подражать его
манере говорить. Ни с кем другим этого раньше не получалось. Я
завидовала остроумию Кловиса, но оно было обычно таким сальным, что я
не могла его перенимать, а вот с Сильвером… тьфу ты! Не Сильвером.
— Сильвер, — сказала я, — я знаю, что ты можешь приспособиться ко
всем и ко всему, но спасибо тебе, что ты приспособился ко мне, к этому…
— Не хочу вводить тебя в заблуждение, — сказал он, — к тебе
приспособиться легче, чем к большинству.
Мы пошли домой. Ерунда. Домой? Хотя сейчас это было уже так, мой
дом везде, где он. Сильвер стал моим другом. На балках истошно мяукал
молочно-белый кот, похожий на призрак.
— Как тут холодно, — заныла я, оказавшись в комнате.
— Это же моя роль.
Я с тоской посмотрела на радиатор.
Никеля и меди у меня почти не осталось, а три сотни на карточке
нужно было растянуть до следующего месяца.
Он снял с себя плащ, завернул меня в него, потом обнял и прижал к
себе.
— Боюсь, своим телом я не смогу тебя согреть.
— Да ладно уж.
Мы тихонько поцеловались, и я сказала:
— Никогда не занимайся со мной любовью, если ты этого не хочешь.
— Когда захочешь ты, захочу и я.
— Я в это просто не верю. Бывает иногда.
— Мое эмоциональное и физическое равновесие никогда не
разрушается.
— А-а.
— А еще я проглотил парочку словарей. Мы стащили с тахты матрас.
Сверху в качестве одеяла я положила почти новые пятнистые коврики,
слегка пахнувшие после недавней чистки. Под ними я растянулась во весь
рост и долго ласкала, изучала, любила его.
— Ничего, что я это делаю? — робко спросила я, не в силах
остановиться.
— О, это ужасно.
— Я, наверное, такая неловкая.
— Совсем нет. Ты становишься отличной любовницей.
— Откуда ты знаешь? Ведь для тебя это ничего не значит.
— Конечно, не то, что для человека из плоти и крови. Но все же я могу
это оценить.
— Эстетически, — усмехнулась я. — Если привести в действие
надлежащие схемы.
— Вроде того.
— Египтия… — пробормотала я, утопая в его волосах, пробуя на вкус
кожу — ненатуральную, но все же плотскую, плоть демона… — если ты не
получал удовольствия с Египтией…
— Ты произносишь ее имя, будто название кафе, которое мы искали. Я
получал.
— Да… она все умеет.
— Египтия абсолютно пассивна. Удовольствие состояло в том, чтобы
находить, что приятно ей. Я не могла удержаться, чтобы не сказать:
— Я хочу найти, что приятно тебе. Очень-очень хочу.
— Мне и так приятно то, что ты делаешь, — сказал он. Это была
правда. Наслаждение сияло на наших лицах. У каждого оно было свое, но
наши ощущения были связаны между собой.
— Дурачок, — задыхалась я, — я совсем не то имела в виду…
Когда я замолкла, то почувствовала, что теперь в комнате пахло
апельсинами, клеем, бумажными пакетами…
— Я могу остаться с тобой, — сказал он, — а могу заняться всем этим.
— Я хочу, чтоб ты был со мной. Хочу заснуть с тобой рядом, даже если
ты не можешь… не будешь спать.
— Ты хочешь сказать, что не можешь отпустить меня от себя?
— Разве я параноик?
— Нет. Гораздо хуже.
— Ого!
— У тебя меняется цвет волос, — сообщил он.
— Да. Как жаль.
— Почему? Я думаю, тебе очень понравится, когда он изменится
совсем.
— О, нет. Это будет ужасно.
Свернувшись возле него калачиком, убаюканная, как ребенок, его
близостью, я чувствовала себя в безопасности. Целый и невредимый. Мы
были в лодке или на спине молочно-белой птицы.
— Птицы? — ласково переспросил он. — Я правильно понял?
— Да, — сказала я. — И радуга.

​