Это была куртка.

— Вот это волосы, — сказала она ему. — Они не могут быть
натуральными.
— Не совсем, — отозвался он.
— Очень вам идут, — продолжала она. — И кожный грим. Эй, —
подключила она меня, — взгляни-ка. Уступлю за двадцать.
Это была куртка. Она искрилась. На ней были зеленые павлины и
кусочки зеркала — я вспомнила куртку, в которую он был одет, когда я
впервые увидела его…
— Двадцать она не может себя позволить, — сказал он женщине. —
Не при деньгах.
— Что ж, — ответила она, — посмотрите что-нибудь еще?
Я вся напряглась, но он только усмехнулся, покачал головой и
посмотрел на нее дьявольски неотразимыми глазами. Я решила, что он ее
загипнотизировал, потому что она сказала:
— Десять. Забирайте за десять. Она пойдет к ее бледному лицу и
большим глазам.
Мне хотелось купить эту куртку. Потому что она напомнила мне его.
Потому что на ней павлины. Но в ней я буду выглядеть такой толстой.
— По-моему, удачная покупка, — сказал он мне. И я вдруг
обнаружила, что плачу уже остатками денег Каза-Бьянки.
Когда мы уходили, я сказала:
— Не надо было этого делать.
— Надо. Это же не еда. Она тебе подойдет. А деньги, — добавил он,
можно не только тратить, но и делать.
Меня охватили сомнение и тревога. Чувство безопасности вдруг
исчезло, хотя он был рядом, шел сзади. Масляный уличный свет бил по
глазам, как град.
— Что ты задумал?
— Когда идешь в этих местах, смотри под ноги, а то в канаву
свалишься, того и гляди, — предостерег он, и я подумала, что он все
прочитал на моем лице. — Песни. Я же пел на улице для Э.М… Я могу
делать это для тебя.
— Нет, — сказала я. Эта мысль обеспокоила меня еще больше. Я не
могла сказать, почему, но в моем сознании возникла мятежная толпа с
транспарантами, вспомнилось их резонное недоверие к превосходству
машин. Это, наверное, незаконно, если они будут тебе платить.
— Почему бы не заплатить, если им понравится? Я взглянула на него.
Сверхнатуральное человеческое лицо вопрошающе обратилось на меня.
— Я боюсь, — проговорила я и остановилась, прижимая к себе свою
скромную ношу — павлиновую куртку.
— Ты не боишься, — сказал он, придвинувшись ко мне так, что, кроме
него я ничего не видела. Даже огни исчезли, озаряя края его волос. — Ты
сама себя запрограммировала на этот страх. А на самом деле ты больше не
боишься. Так как, — видя мое изумление, продолжил он, — ты решила
меня называть?
— Я… не знаю.
— Вот над этим и поломай голову. Столько хлопот из-за меня, а имени
нет.
Мы снова двинулись вперед, по дороге купили огромную коробку
красок и смесители для них.
— Тебя все женщины любят, — ревниво сказала я.
— Не все.
— Все. Та женщина в магазине вдвое цены скостила.
— Потому что до того уже назначила двойную цену, а про нас знала,
что мы будем торговаться. По-настоящему она сбавила цену только за
куртку.
Мы, то есть я, купили подушку, к которой понадобится еще и
наволочка. Я была возбуждена, как ребенок утром, в свой день рождения.
Потом снова нахлынула тревога.
— Что я вообще собираюсь делать? — рассеянно проговорила я.
— Превратить свою квартиру в место, пригодное для жилья.
— У меня не получится…
— Запрограммирован и приведен в действие, — произнес он и
принялся необычайно похоже подражать звукам компьютерного механизма,
считывающего программу: булькать, щелкать, буксовать на знаках
препинания.
— Пожалуйста, перестань, — взмолилась я.
— Сначала ты перестань.
Я, прищурившись, переводила взгляд с пакета, где лежала куртка, на
скрученную подушку. Никогда раньше у меня не было свободы выбора,
только теперь, и это странно. И еще он. Разве он робот? Он мой друг,
который помог мне сделать выбор, несет мои свертки и придает мне
храбрости.
— Я была смелая? — смущенно спросила я, когда мы брели по
безлюдной площади. — По-моему, да.
Кругом высились разрушенные землетрясением кварталы. В них
гнездились птицы или летучие мыши, я слышала шелест их крыльев и
короткие пронзительные крики.