Мы снова отправились в город.

— Ну, и что здесь такого ужасного? — спросил он два часа спустя,
когда я съежилась на пороге своей жалкой каморки на улице Терпимости.
— Надеюсь, я смогу ее согреть. Хотя бы к зиме, если буду экономной и
накоплю денег. Еще можно попытаться замазать трещины и дыры.
— Можно.
— Но она так ужасно выглядит. И этот запах…
— Тут нет никакого запаха.
— Есть Запах человеческого горя.
— Так будь счастливой, и он исчезнет.
Я была крайне удручена своим положением, а он, недолго думая,
незамысловатой шуткой заставил меня рассмеяться.
— Ну, — начала я, потрогав осыпавшуюся штукатурку, — не знаю, с
чего начать. И как.
— Судя по всему, — сказал он, — я стал твоей инвестицией.
Мы снова отправились в город. Переулками, боковыми улочками он
водил меня по совершенно не знакомым продуктовым и хозяйственным
магазинчикам. Он, не нуждавшийся в еде, советовал мне, что купить, лишь
изредка я догадывалась об этом сама. Под сводами надземки он обнаружил
открытые сараи, где были свалены в кучу банки с клеем, деревянные
планки и настенные зеркала. Он знал, где находится все, что нам
необходимо.
День клонился к вечеру, и мы задержались в какой-то забегаловке. Я
просила его притвориться человеком, но страхи мои скоро исчезли. Для
меня он и был человеком. Но в забегаловке, жутко проголодавшись, я
поглощала недорогую, но очень вкусную еду одна, и это меня обеспокоило.
— Денег мало, — сказал он. — Было бы безумием расходовать их на
ненужную для меня пищу.
— По крайней мере, выпей кофина. К тому же сейчас холодно. Все
вокруг в пальто. (Даже я. Свою меховую куртку я катала по всей тахте и
даже для лучшей маскировки втирала в нее штукатурку). — Ой, надо ведь
забрать твою одежду у Египтии.
Его это позабавило.
— Мы можем сходить за ней. Или я один.
— Нет!
— Боишься, что она опомнится и украдет меня?
— Да. Слушай, а ты можешь делать вид, будто тебе холодно.
— Могу вызвать пену у рта и забиться в припадке, если хочешь.
— Перестань, — замахала я на него рукой. Позади нас кто-то вошел в
забегаловку, привлеченный запахами жарящегося перца, лука и мяса.
— Боже, я замерзаю, — сказал Сильвер, притопывая ногами.
Вновь прибывший взглянул на него и покивал сочувственно.
В сумерках, когда в небе зажглись пятнышки звезд, а на земле —
уличные фонари (последних было куда меньше), Сильвер провел меня
между громадами домов на небольшой базарчик, где тускло горели
светильники на рыбьем жире. В их свете он стал бледно-золотым. Я шла за
ним между рядами: его руки были заняты покупками — деревянными
планками, клеем, растворителем, завернутым в бумажные пакеты, булками
хлеба, пачками сухого молока, апельсинами, — но тяжести он как будто и
не чувствовал. Несмотря на все это, выглядел он просто фантастично,
буквально каким-то сказочным персонажем. Я не могла на него
наглядеться, забыв, что сама купила его. Хотя на него смотрели многие, не
я одна. По большей части он их не замечал, а если встречался с кем-то
взглядом, то улыбался ему, и тот расцветал.
— Откуда ты знал про этот базарчик? — спросила я.
— Я знаю, где находится все. Каждое здание, любой закоулок во всем
городе. Это есть в моей программе. Отчасти для удобства при рекламной
кампании, отчасти для расширения сферы услуг. Кажется, вы находите
меня весьма небесполезным, сударыня. Боже, как я замерз, — добавил он,
когда кто-то проходил мимо.
Мы застряли в магазине одежды. Там было полно шмоток,
поношенных и роскошных, но по вполне доступным ценам. Из
прогоревших театров. От вторых владельцев, у которых тоже, как и у
богачей, бывают тяжелые времена. Мать с негодованием отвергла бы саму
мысль купить вещь, уже бывшую в употреблении. Думаю, она бы и после
меня не захотела донашивать.
Хозяйка магазина мигом воспылала к нему страстью. Она вдвое
снизила цены. Там был черно-красный бархатный плащ под шестнадцатый
век, просто созданный для него. Она закутала им Сильвера, слегка
приобнимая его, потому что он заметил, как холодно на улице.

​