Уходила вся моя старая жизнь.

Угадайте, что я сделала, когда фургон из Каза-Бьянки увез все мои
вещи? Конечно, заплакала. Уходила вся моя старая жизнь. Странно, но я
вряд ли когда-то всерьез о ней задумывалась, а когда, наконец, задумалась,
она стала казаться совсем не моей. Я бродила по быстро пустеющим
комнатам, увертываясь от автоматов, и плакала. Прощайте, книги,
прощайте, мои ожерелья, прощайте, шахматы из слоновой кости. Прощай,
мой черный мишка.
Прощай, мое детство, мои корни, прощайте, вчерашние дни. Прощай,
Джейн.
Кто же ты теперь?
Я сделала записи для матери и оставила ленту на консоли, чтобы та,
войдя и включив свет, сразу увидела ее. Я старалась изъясниться, хотя вряд
ли это у меня получилось. Я сказала, что очень люблю ее и скоро
обязательно позвоню. Я попыталась объяснить, что я сделала. О Сильвере я
не сказала ничего. Ни слова. Хотя говорила я только о нем. Наверное,
просто повторяла его имя без конца. Я знала, что она поймет. Мудрая,
добрая, самая лучшая мама на свете. Я ничего не могла от нее скрыть.
Я взяла свой белый саквояж с чеком Каза-Бьянки на предъявителя и в
четыре часа утра полетела в город на флаере. Там сидела шумная компания,
в мой адрес летели грязные шуточки — на большее они не решались, не
без основания опасаясь полицкода. Но я все равно боялась их. Я никогда
близко не сталкивалась с такими людьми: в позднее время брала такси,
ходила только по ярко освещенным улицам, а если замечала что-то
подобное, то всегда переходила на другую сторону. Меня, наверное,
защищала аура матери, а теперь, в добровольном изгнании, я уже не имела
этой защиты.
Сейчас мне страшно все это вспоминать. Я до сих пор еще не верю,
что сделала это. Из будки у подножия Лео-Энджес Бридж я позвонила в
бюро срочной аренды, подала заявку и поехала на такси по адресу, который
мне там дали.
Смотритель был человек — он жутко ругался, что я подняла его с
постели. Было еще темно. Ближайший фонарь горел в пятистах футах. Мое
окно выходило на развалившееся кирпичное здание с торчащими
железными балками. Не знаю, что там было до землетрясения, но рядом
все поросло сорняками. Все это я увидела, когда сквозь грязное окно
пробился дневной свет: осенние краски поросшего сухой травой пустыря
привели меня в уныние.
Я, конечно, не могла заснуть, съежившись вместе со своим саквояжем
на старой тахте возле окна. Я понимала, что оставаться здесь нельзя, что я
должна идти домой. Но где мой дом?
Когда наступил день, я сидела все на том же месте. Я понимала, что
должна отправиться сначала к Египтии, а потом к Кловису. Отдать деньги
Кловису, уговорить Египтию. И забрать Сильвера. Теперь я могу купить
его, как Каза-Бьянка купила мою мебель. Он принадлежал бы мне. И все же
я была не в состоянии ни купить его, ни владеть им. Не могла привести его
в это страшное место.
Я задремала, а когда проснулась, день уже догорал между железными
балками. Живот подвело от голода, ведь я ничего не ела, кроме сэндвича,
который сделала на кухне. Еще выпила воды из крана в замызганной
ванной, которая все же имелась в снятой мной квартире. Вода пахла
химией и, наверное, кишила микробами.
Скоро мать вернется домой. Что она станет делать? Я едва не
обезумела, представив себе ее потрясение, когда она увидит комнаты без
мебели и без меня. Только сейчас я начинала понимать, что натворила. Я
хотела было срочно бежать вниз, к платному телефону в фойе по разбитым
цементным ступеням: лифт здесь вообще не работал. Но не сделала этого
— я боялась, ужасно, дико боялась Деметры, которая хотела мне только
добра.
Наконец, я вынула блокнот, который положила в саквояж вместе с
деньгами и одеждой, и начала записывать вторую часть того, что со мной
приключилось.
Когда стало совсем темно, я включила голую лампочку, которая давала
мало света, но стоила денег, и это меня очень беспокоило. До конца месяца
у меня осталось три сотни. На что мне их потратить? Ночью я замерзла,
мне хотелось включить радиатор. Или еще можно потерпеть?
Между балок зажглись звезды. Эта улица так и называется — улица
Терпимости.
Сильвер, ты нужен мне. Все это я затеяла ради тебя, так как же я могу
упрекать тебя в чем-либо? Я для тебя — ничто. (Кто знает, не противно ли
тебе прикосновение настоящей плоти?) Но с тобой я была красивой. Всю
ночь и утро, когда ты был со мной: красивой я никогда раньше не была.
Я так устала. Завтра я должна принять окончательное решение.
Пролетел флаер. Здесь тихо, и слышны свист воздушных линий и шум
города, который никогда не ложится спать