Сложная работа идёт у нас в интенсиве, оттого много уважения к участникам на неё решившимся и в своём темпе совершающим. И у меня внутри, благодаря присутствию в общем поле, тоже запустились механизмы очередной пересборки (хоть, честно говоря, я этого точно не заказывала)))
Как-то отчаянно остро мне видно сейчас насколько драмы наших родителей, драмы к нам вообще никак не относящиеся, передались, впитались в кожу, вошли напряжением в мышцы.
Мы говорим об отношении к себе, и в этой истории, подборе слов, озвученных претензиях и недовольствах почти наяву предстаёт картина уставшей, вымотанной матери, которой хватает только на крик, виноватого, сломленного отца, который убегает в водку, высушенной блокадой бабушки, в которой не осталось живого места, а неживое умеет только скалиться и показывать зубы. Какие-то огромные объемы непрожитой взрослой боли обрушившиеся когда-то на детей.
А ребёнок - он ребенок. Все что он может - это расценить происходящее как нелюбовь. И остаться в этой нелюбви как в единственном известном отношении к себе.
И получается, что чтобы приблизиться к собственному детскому горю, нужно сначала переработать горе родителей, допрожить их непрожитое отчаяние, злость за которой бессилие и страх со всеми этими чувствами встретиться. Увидеть обычных потерянных, но не сдающихся живых людей (где-то глубоко внутри тёплых и любящих) и признать, что из того, что было в их силах, в той внутренней и внешней ситуации в которой они оказались, они делали на последних звенящих жилах лучшее из возможного.
И попадая в стопятьсотый раз внутри в это место тотальной непоправимости, невозможности по-другому, неизбежности произошедшего в истории многих поколений и отсутствия виноватых, становится и тихо и горько одновременно…
А ещё хочется посильнее обнять маму…
Психолог Татьяна Фишер
