Доброго дня, и сегодня худлит рекомендует мастер жанра большого текста. Так что приготовьтесь к тому, что пусть книг будет и не очень много, зато они будут очень разные и вам очень хорошо и подробно расскажут, чем именно они замечательны.
MUST-READ ПО ВЕРСИИ НИКОЛАЯ КРОВЯКОВА
Наверное, каждый из нас на своем веку читал художественную литературу, серьезно повлиявшую не только на образ мыслей, но и на нашу личность и отношение к жизни. Таких писателей на мою долю выпало трое: Лев Толстой, Альбер Камю и Андрей Платонов.
Библиография первого, сколь приевшейся бы она ни была, все же содержит непопсовые тексты. Например, ранние рассказы «Набег» и «Рубка леса». Эти небольшие вещи в свое время послужили мне пособием, как следует писать.
«Набег» был создан во время пребывания Толстого на Кавказе, являясь его первым произведением на военную тему. Здесь писатель ещё верен лаконичному стилю (позднее вдохновлявшему Хемингуэя), не расписывает предложения целыми абзацами, изображая однако весьма красочное событийное полотно.
В основе сюжета — реальный набег на горный аул, участником которого летом 1851 года стал сам писатель. Многие из персонажей-офицеров «Набега» имеют прототипы среди его сослуживцев, романтично воспринимающих Кавказ через призму произведений Лермонтова. Не ограничиваясь дворянством, Толстой объемно вывел и образы рядовых солдат, чьей кровью оплачиваются победные реляции начальству.
Здесь намечается тема, характерная для позднего Толстого — ужасы и несправедливость войны на контрасте с гармонией окружающего мира, показанной в «Набеге» чарующей красотой горной страны.
«Рубка леса» — мой любимый рассказ, чей материал был добыт Толстым в ходе операций Кавказского корпуса в Чечне. Повествование сосредоточено на простых бойцах артиллерийской батареи, которой командует рассказчик-юнкер. Толстой бережно описал быт и разговоры солдат, угнанных из родных мест отбывать многолетнюю службу — проливать кровь в интересах государства. Тем не менее они не унывают, среди опасных походов находя время и для трогательных моментов. Смеясь, например, над рассказами солдата-балагура; веселящего сослуживцев у костра тем, как в отпуске он безбожно дурил невежественных односельчан нелепыми байками о далекой кавказской чужбине.
Обращаясь же к Альберу Камю следует отметить, что во Франции совмещение в одном лице мыслителя и мастера слова — отнюдь не редкость. Имена Монтеня, Паскаля, Дидро, Руссо равнозначно признаны как в истории философии, так и в истории литературы. Получивший характеристику «совесть Запада», Камю всю писательскую карьеру балансировал между философией и литературой.
Его философские эссе украшают яркие художественные и поэтические образы. А в сугубо литературные тексты автор вплетал философские дискуссии — зачастую Камю брал актуальные идеи и одухотворяя ими своих персонажей, аргументировал, либо опровергал эти идеи посредством литературного вымысла.
На этом канале, фишкой которого является тематика Римской империи, полагаю заинтересуются одной из знаковых театральных пьес писателя — «Калигула» (1945).
У Камю, почерпнувшего историю из «Жизнеописаний двенадцати цезарей», Калигула — один из дальних потомков тех рыцарей «конечной черты», что в книгах Достоевского вздергивают себя на дыбу своевольного хотения — как это делал герой «Записок из подполья». Всё или ничего, мир должен быть идеальным, либо не должен существовать вовсе. «Свету ли провалиться, или вот мне чаю не пить? Я скажу, что свету провалиться, а чтоб мне чай всегда пить».
«Этот мир, как он устроен, нестерпим, – сообщает Калигула своему другу, – следовательно, мне нужна луна, или счастье, или бессмертие, или что-нибудь, что, быть может, и является безумием, но что не от мира сего».
Написанная в оккупации автором — участником Сопротивления, пьеса освещает злободневную проблему избалованной властью личности, дошедшей до крайней степени нигилизма. Ставшей для подданных и судьбой и божеством, верша суд не размениваясь на оправдания. Вполне очевидны параллели с Гитлером, в своем крахе пожелавшим утянуть за собой всю Германию, не оправдавшей его мегаломанских надежд.
Этой пьесой Камю также осудил довоенные творческие и духовные искания своего поколения, выросшего в ницшеанском мире без бога и отчаянно нуждавшимся в нравственных ориентирах. На примере Калигулы писатель показывает, что принятие абсурдности и бессмысленности мира, его безразличия к людским судьбам не является финалом — это далеко ещё не «конец истории», соблазняющий отринуть мораль на потребу разгульного своеволия.
Нет, принятие абсурда лишь начало трудного пути к новым нравственным ориентирам в мире концлагерей и атомной бомбы — на сей раз без всякого загробного суда и божьего царства. И эти ориентиры не должны позволить вновь скатиться к необузданному нигилизму, в расцвете которого среди довоенной философской и политической мысли Камю усматривает причины всех ужасов Второй мировой.
Начав с идеи самоценного бунта против абсурдности мира; бунта личности, свободной от предрассудков предыдущих эпох, Камю в итоге пришел к уравновешенному стоицизму, позволяющему людям сообща противостоять Злу в лице политического и философского нигилизма. К таким выводам — о невозможности в одиночку противостоять коварным вызовам «ницшеанской бездны», писатель безусловно пришел благодаря активной работе в Сопротивлении.
Намного раньше, гениальный Андрей Платонов в своеобразной, шероховатой и трогательной манере заочно ответил на морализаторство Камю, горько оплакивая на страницах своих книг невозможность утопии всечеловеческого братства.
Платонов, этот пролетарский самородок, поднятый со дна волною Революции, парадоксально посвятил свое самобытное творчество пропаганде религиозных в своей сути идей. Наследуя русскому религиозному философу Николаю Федорову, будучи при том инженером, Платонов в кураже революционного переустройства распространял в своем творчестве крайний утопизм. Правда, не без некоторой горечи. В частности, он перенял федоровское «воскрешение отцов», т.е. мечту посредством науки воскресить мертвых для воссоединения с живыми, тоскующими по ним. Прямо как в песне: «там совсем не надо будет умирать»…
Мысль о мессианской сущности большевизма (выросшим из русской народной апокалиптики и европейского марксизма), с его переворотом до основания всего миропорядка, далеко не нова. Без летовского ироничного цинизма, Платонову суждено было выразить её с невероятной для тех сумбурных лет прозорливостью; со всей кипучей страстью, валом тогда захлестнувшей страну.
На мой взгляд это лучший русский писатель — как минимум в ХХ веке. Ни до, ни после никто не описывал с такой нежной тоской душу народа, всю свою историю искавшего нездешней, неземной справедливости и правды. Персонажи Платонова находят её в тихих выражениях скудной, родной природы. Лучшие люди у него те, кто действуют сообразно её неуловимым, мистическим велениям, а персонажи рассудочные зачастую злы, преследуя шкурные интересы. Все они населяют причудливый мир, изображенный в повести «Сокровенный человек», а также романе «Чевенгур».
Знакомство с Платоновым стоит начать с «Сокровенного человека», чья тема — гражданская война как источник человеческого горя, скитаний и смертей. Однако наши предки переживают революции и войны как стихийное бедствие, вроде неурожая, а потом снова живут природной хорошей и лёгкой жизнью. Стремления коммунистических начальников к социальному переустройству им чуждо, они говорят на разных языках и плохо понимают друг друга. Тем самым писатель выявил ростки грядущих трагедий в отношениях народа и власти.
В романе «Чевенгур» персонажи Платонова ждут от коммунизма «светопреставления», окончательного итога всему иерархически организованному обществу. Они стремятся к слиянию с гармонично устроенной природой, ко всеобщему братству — где в поле за всех будет работать Солнце, а свободные от труда люди целиком посвятят себя нежной заботе друг о друге. Следуя за писателем через калейдоскоп событий и персонажей на пути в сказочный город Чевенгур, где якобы свершился коммунизм, мы путешествуем не столько по глубоко вспаханному Платоновым ландшафту Гражданской войны, сколько по закоулкам нашей национальной души, извечно тоскующей по недостижимому Идеалу.