– Как спуститесь по лестнице, на площадке сверните налево… нет, отсюда будет направо. Там увидите. Спускаюсь, поворачиваю –

Успеваю заметить мелькнувшую на лице Артура Христиановича мимолетную улыбку и запоздало прикусываю себе язык. Надо же так проколоться! Ведь это слово начнет входить здесь в обиход лет через десять, а то и позже. Впрочем… Ничего страшного в этом вроде бы и не усматривается. О чем может подумать начальник КРО? О том, что Осецкий решил пококетничать новомодным иностранным словечком, подцепленным за границей? Пожалуй, других вариантов-то и нет. – Уборная на том же этаже, что и ресторан, – сообщает между тем Артузов, едва заметно нажимая на слово «уборная» (или это мне так с перепугу только кажется?). – Как спуститесь по лестнице, на площадке сверните налево… нет, отсюда будет направо. Там увидите. Спускаюсь, поворачиваю – и действительно вижу. Собственно, посещать этот «храм уединенного размышления» серьезных причин у меня не было. Но уж очень хотелось проверить один факт, впоследствии нашедший отражение в поэзии. Внимательно проверив одну за другой двери кабинок («Да… Что они, тут совсем не убирают, что ли?»), нахожу наконец искомое. Довольно крупными рублеными буквами вырезана, наверное перочинным ножом, категорическая надпись: «Хрен цена дому Герцена!» А под ней чернильный автограф знакомым, не слишком аккуратным, но разборчивым почерком: «Обычно заборные надписи плоски. С этой – согласен. – И подпись, не оставляющая сомнений в авторстве: – В. Маяковский». Самого поэта в ресторане не наблюдалось, хотя надежда встретить его у меня была – Маяковский появлялся здесь не так уж и редко, да и в I Всероссийской конференции пролетарских писателей тоже участие принимал. Однако это было не единственное место, где можно было увидеть Владимира Владимировича, ибо частенько захаживал он и в «Стойло Пегаса» на Тверской, и в кафе «Арбатский подвал». А вот сюда, в «Дом Герцена», предпочитал наведываться в дневные часы – поиграть в бильярд да заодно попить пивка. Тем не менее здешний ресторан был ему хорошо знаком и в своем ночном обличии, судя по тем строкам из ненаписанного еще стихотворения «Дом Герцена (только в полночном освещении)», которые всплыли у меня в памяти. Удовлетворив свое детское любопытство, возвращаюсь в зал, и сразу вслед за мной рядом со столиком появляется новая фигура. Не сразу узнаю вошедшего, но восклицание Фурманова: «Федор Федорович! Давайте к нам!» – все расставляет на свои места. Это же Раскольников! До революции – партийный журналист, затем настоящий герой Гражданской войны, командующий рядом флотилий, одно время командовал Балтфлотом (но не слишком удачно), затем полпред в Афганистане. Его женой была такая яркая женщина, как Лариса Рейснер, сейчас оставившая его ради Карла Радека, что при всем при том нисколько не испортило отношений между Радеком и Раскольниковым. Сейчас он вновь на литературной работе. Уже около года работает редактором в журналах «Молодая гвардия» и «На посту», написал воспоминания о революционных днях «Питер и Кронштадт в 1917 году», активно защищает пролеткультовские позиции и воюет с редактором «Красной нови» Воронским, куда Раскольников прошлым летом послан ЦК РКП(б) одним из редакторов. Как раз в этом месяце в ЦК должно состояться бурное обсуждение работы Воронского. Да, в этой компании он свой. Хотя он не только литератор – заведует Восточным отделом Исполкома Коминтерна, преподает в 1-м МГУ… Раскольников оказался довольно молодым еще мужчиной (наверное, ровесник Фурманова) с жестким, волевым лицом. Оглядев столик, занятый нашей компаний, он на секунду остановил взгляд на нас с Лидой, устроившихся на одном стуле, затем оглядел зал. – А чего нам тут толкаться? – задал он резонный вопрос. – Здесь уже и не втиснешься никуда. Может, махнем ко мне в гостиницу? Номер большой, всех рассадим, честное слово! – В какую гостиницу? – тихонько спрашиваю сидящего неподалеку Радека. – Да ведь в «Люксе» он живет, – отвечает Карл Бернгардович. – Как из Афганистана в конце двадцать третьего вернулся, так там и квартирует. Не торопится постоянное жилье подыскивать, и понятно почему, – складывает губы в язвительной улыбке Радек. – Гостиничный-то номер у него куда как шикарнее служебной квартирки выходит! Так, «Люкс» – это совсем недалеко, на Тверской, не доходя Советской (бывшей Скобелевской) площади. В мое время эта гостиница именовалась «Центральной» и была далеко не из самых лучших. Но сейчас она еще не совсем утратила былой блеск. Можно и пойти, да и Лида явно не прочь продолжить вечер в обществе столь известных личностей. Всей компанией мы поднимаемся, рассчитываемся и направляемся к выходу, на ночную январскую стужу.