Зима лютовала. Любая зима царевна, а эта вообще не заботилась ни о ком.
Пока, наревевшись белугой, спала сирена, ребёнок по струнам, сбиваясь, водил смычком.
Старик его слушал, в усы напевал вполсилы. Беседовал чайник с котом, кипятком бурча.
И валенки деда древнее Мафусаила, и сам он древнее, чем небо в косых лучах:
— а что будет после зимы? Облака и солнце.
— какие, дедуль, облака? Например, слоны.
Наш сказочный город действительно не сдаётся. И мы не сдаёмся, поскольку ему нужны.
Умеешь молчать? Ну, конечно, дедуль, а как же. Когда очень надо — я камень, утёс, скала.
— Однажды пришли великаны и великанши, построили город, отлили колокола, хранителей выбрали, выдали маяки им. Незримые зонтики — часто идут дожди.
— А значит, мы тоже гиганты? Ого, какие.
— Врагов победим? Ну, естественно, победим. Не быстро — пойми, великанский поступок взвешен, измерен, правдив до особенной правоты.
— А что будет после победы? Салют, конечно. Народ будет праздновать.
— Деда, и я? И ты. Ты можешь не верить, но есть тут одна идея — я даже успел на неё заключить пари — наш город продолжили светлые чародеи, мосты положили, расставили фонари. И сколько бы их не гасили — а всё впустую.
Стоят, потихоньку горят, как огни в лесу.
— А Гитлера, деда? А Гитлера заколдуют. Ты только красиво играй, и они спасут блестящие шпили, колонны, дворцы, балконы.
И мамину школу, и папин большой завод.
— А кто они, деда? они-то? Считай, драконы, а может, внучонок, похлеще ещё чего.
***
Ты где? Я в дороге. Уже через час приеду. Заботы достали, хотел бы десяток рук.
Забыл — захвати, я прошу тебя, скрипку деду. Давно не играл. Говорит, потянуло вдруг, на старости лет. Да наверно, и я про это, но разве его убедишь — попытайся сам.
А город живёт: музыкантов, творцов, поэтов, тайком по традиции делает чудеса.
Над крышами волны, над волнами гнутся мачты: ни свастики нет, ни бомбёжки.
И смерти нет, пока за окном Ленинграда еврейский мальчик играет на скрипке свой реквием по войне.