Почему распад СССР сопровождался несколькими кровавыми этническими конфликтами — далеко не все из которых происходили в точках, которые тлели и раньше?
Почему войны случились в Абхазии, Нагорном Карабахе и Чечне, но не случились — в Аджарии, балтийских странах и Западной Украине?
Наконец, почему вышло так, что СССР распался именно по существовавшим советским административным границам, а не по каким-нибудь другим — новым, произвольным?
Первый вопрос кажется очевидным и мне и самому неоднократно приходил в голову. Второй — понятным, хотя я никогда об этом так не думал. Третий — совсем неожиданным, но при этом очень точным: тот случай, когда половина ответа — в самой постановке задачи. Все эти вопросы — и многие другие — ставит в своей книге «Адепт Бурдье на Кавказе» Георгий Дерлугьян, исторический социолог, давно уже живущий в Америке и пишущий по-английски, но пишущий в том числе про нас.
Номинально эта книжка — попытка объяснить случившееся на Кавказе в конце 1980-х — начале 1990-х с фокусом на одну конкретную фигуру: кабардинца Юрия Шанибова, который с конца 1960-х по конец 1990-х последовательно был мелким советским чиновником, провинциальным интеллигентом и преподавателем, лидером вооруженного национального движения и Конфедерации горских народов, а затем — снова тихим университетским преподавателем и тем самым адептом французского социолога Пьера Бурдье. (Это не единственный такой пример — один из лидеров чеченского сепаратизма Зелимхан Яндарбиев, убитый в 2004 году в Дохе, по первому призванию был поэтом; первый президент независимой Грузии и лидер местного национализма Звиад Гамсахурдиа — писателем и филологом.)
В реальности Дерлугьян на не очень большом объеме текста стремится охватить своим взглядом, сочетающим сразу несколько историко-социологических оптик, примерно всю советскую историю, распространив свой анализ краха СССР и сопутствовавших ему этнических конфликтов как вглубь, в прошлое, так и в будущее — ну, точнее, в настоящее.
Это очень амбициозная затея, и как результат — эта книга очень насыщена разнообразными идеями, из которых я запомнил и зафиксировал точно не все. Но при этом затея работает — ну то есть как минимум для меня это был очень новый и очень свежий взгляд на проблему. Сразу отмечу тут два момента, которые мне очень понравились.
Во-первых, интонация — Дерлугьян уже в предисловии немного иронично пишет про академический птичий язык, и по мере сил старается писать понятно и без перехода на непроницаемую терминологию (хотя получается, конечно, не всегда).
Во-вторых, сам подход, который подчеркивает мою любимую сложность реальности, отвергая простые публицистические интерпретации в пользу пристального вглядывания в событийную и человеческую конкретику. При этом, что любопытно, автор неоднократно подчеркивает неуникальность общей траектории советского режима — то есть по сути тут идет речь о неких базовых работающих моделях, которые на уровне реальных событий всегда складываются в какие-то уникальные схемы. Один из примеров такого подхода: Дерлугьян отвергает прямую причинно-следственную связь между демократизацией советского режима и усилением региональных национализмов, указывая, что между двумя этими феноменами-событиями прошло несколько лет.
Ну и в-третьих, оптика: у автора есть опыт и детства в советском Краснодаре, и воспитания в семье советских армян и долгих лет работы в западной академии; это дает ему возможность как бы одновременно глядеть на ситуацию изнутри и с дистанции. Особенно любопытно эта сложная точка зрения проявляется в первой главе — полевых записках о путешествии социолога в Чечню и Кабардино-Балкарию в 1997 году. Дальше, впрочем, репортерские наблюдения перестают быть основной материей текста — и начинается аналитический хардкор.
Я попробую выделить несколько идей Дерлугьяна, которые мне хотелось бы запомнить самому. (Наверняка их можно критиковать — и наверняка их критиковали, но у меня пока очарованность первым погружением.)
Советский проект Дерлугьян описывает как проект догоняющего развития, или девелопментализма
В этом смысле СССР стоит в одном ряду с некоторыми другими странами (например, с Мексикой или Турцией) — и его общая историческая траектория от террора как инструмента максимальной мобилизации к постепенной фиксации статус-кво, а затем демократизации не является уникальной. Командная экономика творит чудеса в конкретном наборе отраслей и недолго; затем требуется вводить новые механизмы модернизации; ближе к 1980-м модель импортозамещающей индустриализации постепенно вымирает, уступая место глобальному неолиберальному порядку, и у всех подобных экономик начинаются проблемы.
Вместе с тем опыт СССР уникален — и потому что догоняющее развитие тут было ориентировано в первую очередь на военную сферу, и в силу специфики самой территориально-социальной структуры страны. Это структура территориальной национализации управления: региональное спокойствие обеспечивает позитивная сегрегация, создающая местные элиты на основе идеи титульной нации. Эти элиты получают ресурс власти из центра — и, как правило, выстраивают на местах всякие неопатримониальные структуры, завязанные на личных / родовых связях. Постепенно, во времена застоя, эти элиты четко закрепляются и закупориваются: попасть туда почти невозможно; пойти «на повышение» в центр — очень сложно.
Это создает потенциал будущих автономий.
В конце 1980-х центр в какой-то момент перестает обеспечивать полномочия местных элит и фактически самоустраняется. Распад СССР и различные его эксцессы — во многом результат разных стратегий выживания, к которым прибегают в этот момент региональные элиты, и по-разному выстроенных социальных структур разных регионов.
Корни будущих национальных потрясений — в «оттепельном» периоде: по версии Дерлугьяна, взрывы рубежа 80-90-х — это такой отложенный советский 1968-й
В 1960-х молодые интеллигенции ищут новые точки опоры в постсталинском обществе — и одной из них оказываются вопросы сохранения наследия, исторических и культурных корней. Зарождаются национальные культурные движения — что поддерживается их институционализацией на государственном уровне: ДК, театральные кружки, региональные киностудии и прочее. При этом после конца 1960-х местные элиты в целях самосохранения подавляют локальные политические движения, чтобы зафиксировать собственное место в системе.
Таким образом, региональная политика вытесняется в культуру — та производит национальный символический капитал, который начинает противопоставляться «советскому» символическому капиталу. Местная интеллигенция становится носителем этого капитала — при этом у нее нет механизмов мобильности: условные специалисты по кабардинской поэзии не могут уехать на повышение в Москву, в отличие от инженера или врача.
Так возникают локализованные национальные предгражданские сообщества, которые до поры — пока власть обеспечена из центра — закупорены в своем собственном котле; только иногда эти сообщества как-то тревожит относительно мягкая репрессирующая сила государства.
Короче, культурные деятели так часто становились лидерами националистических движений, потому что после 1960-х советская система вытесняла людей, склонных к самореализации и амбициям, в культурное поле — где как раз процветала национальная повестка как оппозиция «общей». При этом в регионах интеллектуалы все равно были завязаны на государство — только в столицах возможна была какая-то автономия и, соответственно, борьба в тех или иных формах. Эта завязанность до поры обеспечивала инертность.
Важнейшее для книжки понятие — субпролетариат
Оно описывает класс людей, находящихся, грубо говоря, между городом и деревней: они не имеют постоянного заработка, который предоставляет наниматель, и работают сдельно — на «шабашках», вахтовыми методами, в теневой низовой экономике и так далее. (Сейчас, наверное, субпролетариат — это курьеры и таксисты.)
В некоторых регионах Кавказа субпролетариат в момент националистических взрывов становится особенно важной силой — кажется, главным образом в Чечне, где таких людей особенно много в силу того, как развивалось чеченское общество после возвращения чеченцев из депортации. Оказалось, что все основные ресурсы власти в республике уже распределены; соответственно, очень большое количество чеченцев было вытеснено именно в субпролетариат.
Некоторые свойства субпролетариата оказываются особенно важны, когда доходит дело до конфликтов: способность к объединению, к мобилизации широких социальных сетей, наличие специфических навыков стойкости и агрессивности в конфронтациях (коллективы шабашников, как выяснилось, легко проецируются на мобильные группы боевиков).
И с другой стороны, — в силу того, на каких социальных территориях живет субпролетариат, — антипатическое отношение к государству как к неизбежной помехе, которую надо избегать до тех пор, пока не возникает возможность захватить его ресурс в свои руки.
В 1970-80-х в регионах возникают ситуации трехсторонней конфронтации — национальная интеллигенция vs. центральная власть vs. местная власть
Разные выходы из этих конфликтов в дальнейшем определяет судьбу регионов в 80-90-х. В какой-то момент становится понятно, что в Москве номенклатурные реформисты, демократическая оппозиция, которая так и не смогла наладить широкую региональную социальную сеть (Дерлугьян считает, что если бы смогла, многих конфликтов могло бы не быть), и партийные консерваторы бесконечно блокируют инициативы друг друга, создавая вакуум власти.
Где-то, когда центр постепенно самоустраняется, местные власти объединяются с интеллигенциями против Москвы — что, как правило, заканчивается мирно полученной независимостью. Где-то интеллигенции противостоят обеим властям — и в итоге сдвигаются к национализму, объединяясь с субпролетариатом и мобилизуя общество под знаменем борьбы уже не столько с центром, сколько с соседями или с внутренними врагами. Когда действие переносится из федерального центра в регионы, где многие годы вся политика строилась именно через национальный принцип, возникает этносепаратистский вектор.
Конкретные сценарии могут развиваться очень по-разному — и иногда зависят совсем от случайностей. Дерлугьян в той или иной степени подробно рассматривает почти все перестроечные и постперестроечные потенциальные и действительные военные конфликты на Кавказе, и там много такого, чего я не знал.
Любопытно, насколько произвольно, с открытого письма в Москву, начинается эскалация конфликта в Нагорном Карабахе — и насколько он завязан на армянской травме геноцида и связанных с ней публичных практиках (большие публичные мемориалы, фактически легальные митинги, практиковались в Армении с середины 1960-х).
Интересно про Аджарию, где, как утверждается в книге, фактически все шло к религиозно-националистической войне — но дальше представитель местной элиты Аслан Абашидзе в малопонятном инциденте как бы в рамках самообороны застрелил назначенного центром наместника, и как только эта местная элита взяла ситуацию под контроль, угроза исламского сепаратизма исчезла.
Про Абхазию занятно, что там к моменту провозглашения независимости Грузией собственно абхазов было всего 17%; соответственно, отмена советской позитивной сегрегации ставила под угрозу позиции титульной нации. Отдельно подробно рассматривается неслучившийся конфликт в Кабардино-Балкарии, где во время путча возмущенные интеллигенты вывели народ на площадь перед администрацией республики, через пару дней обнаружили, что администрация республики давно сбежала из осажденного здания, — однако затем на выборах победил вовсе не интеллигент, а бывший первый секретарь местной ячейки КПСС Валерий Коков. Ну и про Чечню тут тоже много отдельно и подробно.
Вообще, я понимаю, что все эти события очень болезненные, поэтому если я тут что перепутал или огрубил, сразу прошу прощения. В книге куда детальнее и с нюансами — хотя подозреваю, что и тут будет может быть много разногласий. Так или иначе, на вопрос, почему в Прибалтике не полыхнуло, а на Кавказе да, Дерлугьян, по-моему, отвечает довольно убедительно.
Надо понимать, что писалось это все 15 лет назад, но местами как будто про день сегодняшний. В частности, автор выдвигает гипотезу, что олигархическая приватизация имущества в странах бывшего СССР есть прямое следствие классовой структуры советского общества; а именно — катастрофического неравенства между управленческим классом и остальным обществом. Как и другие (сегодняшние) социологи, Дерлугьян говорит об атомизации российского общества как одну из основных причин его политической пассивности — и с другой стороны, о том, что фактически все предложенные программы мобилизации дискредитировали себе.
Вывод можно сделать — ну, я делаю — примерно такой: нужны новые групповые идентичности — и новая мечта (это отчасти любопытно пересекается с «Капиталистическим реализмом» Марка Фишера). Ну и описание современной России как страны периферийного капитализма, не заинтересованной в собственных гражданах, тоже довольно точное — как и термин «рост без развития». И даже что-то вроде предсказания возможности трампизма тут имеется.
Метод Дерлугьяна в том числе предполагает большое количество исторических анекдотов и выкладок, которые так или иначе подкрепляют его анализ
И тут тоже много всего увлекательного — от слуха про то, что Шамиль Басаев многократно пересматривал фильм Мела Гибсона «Отважное сердце», до гипотезы, что Дудаев начал поощрять зикр как часть чеченских массовых мероприятий, вдохновившись массовых исполнением народных песен в Эстонии, где он служил и наблюдал местное движение за независимость. Не менее интересна аналогия кавказских родовых сетей (тейпов, например) с сетями выпускников элитных вузов в США. Ну и так далее.
Книга Дерлугьяна была издана на английском аж в 2005 году (что дополнительно подчеркивает ряд прозрений автора по поводу будущего путинского режима) и переведена на русский в 2010-м; я о ней узнал только сейчас, случайно из какого-то фейсбук-треда, где люди делились книжными рекомендациями. Черт его знает, почему так, — возможно, плохо следил. Но мне, конечно, не очень понятно, почему, например, Георгий Дерлугьян не является постоянным go-to экспертом про траекторию российской политики для разных независимых СМИ.
Ну вот правда — можно же иногда спросить об этом кого-нибудь, кроме Екатерины Шульман.
Меня зовут Александр Горбачев, я журналист, редактор и сценарист (раньше — «Афиша» и «Медуза», теперь — Lorem Ipsum, «Холод», ИМИ и другое). Здесь я рассказываю удивительные реальные истории, которые где-то прочитал, посмотрел или услышал, — и пытаюсь понять, что они могут значить. А еще делюсь историями, которые делаю сам. Подписывайтесь, если интересно.