— Вы бессердечны и непостоянны? — спросил Люк

— Вы бессердечны и непостоянны? — спросил Люк. — Или вы из тех хрупких созданий, что влюбляются в сына лорда и чахнут во цвете лет?

— Надсадно кашляя и теряя красоту? — добавила Теодора.

— Я бы скорее сказала, что у меня широкое сердце, — задумчиво проговорила Элинор, — во всяком случае, мои романы обсуждают во всех артистических кафе.

Боже мой, подумала она, боже мой, что я несу?

— Увы, — сказала Теодора, — а я — дочь лорда. Обычно я хожу в парче, шелке и кружевах, но сегодня, чтобы предстать перед вами, одолжила наряд у горничной. Конечно, я могу так влюбиться в обычную жизнь, что не вернусь домой, и бедняжке придется покупать себе новую одежду. А кто вы, доктор Монтегю?

Он улыбнулся в свете камина.
— Странник. Пилигрим.
— Замечательная компания, — одобрительно произнес Люк. — Мы

просто не можем не подружиться. Гетера, пилигрим, принцесса и тореадор. Хилл-хаус точно никогда не видел подобного общества.

— Отдам должное Хилл-хаусу, — сказала Теодора. — Я никогда не видела подобного дома. — Она встала и, держа в руке бокал, подошла к вазе со стеклянными цветами, чтобы получше их рассмотреть. — Как, по- вашему, называется эта комната?

— Салон, наверное, — ответил доктор Монтегю. — Или будуар. Я решил, что здесь нам будет удобнее. Кстати, предлагаю считать эту комнату нашим штабом. Может быть, она не слишком радостная...

— Конечно, она радостная! — твердо возразила Теодора. — Нет ничего веселее бордовой обивки, дубовых панелей и... что это там в углу? Портшез?

— Завтра вы увидите остальные комнаты, — напомнил ей доктор.

— Если это будет наша игровая, — сказал Люк, — предлагаю занести сюда что-нибудь, на чем можно устроиться. Тут я ни на чем усидеть не могу — соскальзываю, — доверительно сообщил он Элинор.

— Завтра, — ответил доктор. — Кстати, завтра мы осмотрим весь дом и устроим тут все, как захотим. А сейчас, если все допили, предлагаю выяснить, что там миссис Дадли приготовила на обед.

Теодора сорвалась с места и тут же замерла в нерешительности.

— Кому-нибудь придется меня вести. Я не знаю, где столовая. — Она указала рукой. — Это дверь в длинный коридор к вестибюлю.

Доктор хохотнул.
— Ошибаетесь, дорогая. Эта дверь ведет в оранжерею. — Он встал,

указывая дорогу, и добавил самодовольно: — Я изучил план дома. Думаю, надо пройти по коридору в вестибюль и через бильярдную в дальнем его конце в столовую. Ничего сложного, — добавил он, — как только привыкнете.

— Зачем они так себя путали? — спросила Теодора. — Зачем столько нелепых комнатушек?

— Может, они друг от друга прятались, — предположил Люк.

— И еще я не понимаю, зачем тут все такое темное, — сказала Теодора.

Они с Элинор шли за доктором Монтегю по коридору. Люк, немного отстав от них, заглянул в ящик узкого стола и вслух подивился деревянной резьбе по верху стенных панелей: ее составляли головки купидонов, перемежающиеся пучками лент.

— Многие комнаты и вовсе без окон, — сообщил доктор, шагая впереди всех, — и не соприкасаются с наружными стенами. Впрочем, в домах этого периода наличие темных комнат совсем не удивительно, особенно если вспомнить, что окна, даже там где они были, закрывались изнутри тяжелыми шторами, а снаружи — кустами. Ну вот. — Он распахнул дверь, и они вступили в вестибюль. — А теперь... — Доктор оглядел двери напротив: большую двустворчатую и две маленькие по бокам — и выбрал ближайшую. — Все-таки дом и впрямь очень странный, — заметил он, пропуская спутников в темное помещение. — Люк, подержите дверь, чтобы я смог отыскать столовую.

Доктор Монтегю осторожно пересек комнату и открыл следующую дверь. Вслед за ним они прошли в самое приятное из здешних помещений — тем более приятное, что внутри было светло и пахло едой.

— Я себя поздравляю, — объявил доктор, потирая руки. — Я вывел вас к цивилизации через неведомые дебри Хилл-хауса.

— Следует завести привычку оставлять все двери открытыми. — Теодора нервно глянула через плечо. — Мне ужасно не нравится бродить в потемках.

— Тогда надо их чем-нибудь подпирать, — заметила Элинор. — Все двери тут захлопываются, как только их отпустишь.

— Завтра, — сказал доктор Монтегю. — Я запишу себе для памяти: дверные ограничители.

Он весело направился к буфету, где миссис Дадли поставила электропечку и внушительный ряд блюд под крышками. Стол был накрыт на четверых: плотная белая скатерть, свечи в подсвечниках и тяжелое столовое серебро.