Судья Алессандро

В своём воспоминании Гектор говорил, что больше всего любит
Давиду за её теплоту. Персуари могут усилить уже существующие
эмоции. Понимание. Доброту. Не только подталкивать к действиям.
Что такого делали с Кастианом, что ей требовалось использовать свой
дар на нём?
— Я никому не скажу, клянусь.
Позади нас раздаётся грохот со звоном кастрюль и сковород,
падающих на пол. Я подскакиваю на ноги и встаю перед Саидой. Мой
желудок сжимается, когда я открываю дверь кладовой.
— Судья Алессандро, — говорю, в то время как страх сковывает
моё тело. Не за себя, за Давиду.
Алессандро стоит посреди пустой кухни, с альманом в кулаке.
Камень пульсирует воспоминанием обо мне и Давиде. Его лицо
исказило злорадство, пока он размахивает камнем как трофеем. Давида
тянет меня за рукав, и я пытаюсь взглядом заверить её, что всё в
порядке.
— Лео не поверил, когда я сказал, что ты только прикидываешься
со своей раной. Он хотел доказательств, прежде чем идти к Мендесу.
Подумать только: доказывать, что моё слово ценнее слова кого-то
вроде тебя.
Это Лео ему рассказал, куда я пошла? Я думаю обо всех наших
разговорах, о секретах, которые мы храним. Нет. Я должна верить
Лео… Но это не то, о чём нужно думать сейчас. Надо защитить
Давиду.
— Понятия не имею, что ты там видел, — я поднимаю руки, одну
в перчатке и другую перевязанную, в воздух. — Но мы просто обедали
вместе. Или это уже запрещено?
— Ни словом больше! — Алессандро тычет мне альманом в лицо.
Его худощавое тело натянуто от страха. Я видела, как волков в клетке
на карнавале кормили с тем же видом. Я щурюсь от яркого света
кристалла со свежим воспоминанием. — Каждое слово из твоего рта
лживо. С твоей рукой всё в порядке, и теперь судья Мендес сам в этом
убедится.
— И кто же прочитает камень? — спрашиваю спокойно, хотя
внутри меня всё вопит от ужаса. — Судей сотни. Робари одна.
— Тварь, — плюёт он мне под ноги. — Ты переоцениваешь свою
значимость.
— Я просто говорю то, что мы оба хорошо знаем.
— Ты права, робари, я не могу прикоснуться к тебе. Не пока ты
околдовала хорошего судью. Но, — его взгляд перемещается к
Давиде, — если мне не изменяет память, несколько леди пожаловались
на пропавшие драгоценности. Знаешь, как наказывают за воровство?
Ломают пальцы, дают им зажить, а потом отрубают. Давида в
ужасе давится воздухом. Я стою прямо перед ней, но вечно защищать
её от Алессандро я не смогу.
— Муки, которые ей предстоят… — говорит Алессандро, и его
глаза горят чем-то большим, чем страх. В них есть жестокость,
которую я раньше не замечала, потому что принимала его за сопливого
подлизу-ученика. Но он гораздо опаснее. Он достаёт кинжал из ножен,
и я вижу ту часть его, что наслаждается чужой болью. — Это ужасно.
Но я слышал, что ей не привыкать к наказаниям. Не думаю, что король
простит повторное нарушение правил.
Что бы я ни делала, меня будут бояться. Служанки, придворные,
судьи. Я решила вернуться во дворец. Решила встретиться с их
страхом. Давида поступила иначе. Она мориа, но скрывает это. А я
поставила её под угрозу. Я выиграла время, пока мои руки не заживут,
но что дальше? Алессандро не может просто взять и забыть.
Если только…
Я встаю на колени и поднимаю руки в мольбе.
— Пожалуйста, — прошу молодого судью. — Не причиняй ей
вреда. Да, я лгала. Арестуй меня, но отпусти её.
Давида трясёт мои рукава, мотая головой. Я отталкиваю её и
слышу лязг кандалов. Поднимаю глаза на Алессандро, на его губах
играет надменная усмешка.
Он дёргает меня за руку, чтобы защёлкнуть железки. Я хватаю его
лицо обнажёнными пальцами и скалюсь от жжения своей магии. Я
высушиваю воспоминания за последние сутки. Смотрю, как проходил
его день до того, как он поймал нас. Как он проскользнул босой на
кухню с альманом в руке, который взял из одного из тайников, как
орал на Нурию, как допрашивал Лео. От проникновения в его разум
мне становится плохо, потому что в нём столько ненависти. Ненависти
к себе. К тому, что я не знаю. Она просачивается, как гной из раны, и
когда я его отпускаю, то падаю прямо рядом с ним.