Из воспоминаний Я. И. Костенецкого (двоюродный племенник В. Г. Костенецкого)
По семейным преданиям фамилия Костенецких в до-Петровские времена, жила в Малороссии, где владела значительными имениями, крепко держалась православия и за это претерпевала много гонений от своих собратьев, ополячившихся и перешедших в католичество. Один из этой фамилии, за свою непоколебимость в православии после всевозможных притеснений и гонений, был казнен в Варшаве, и из груди его было вырвано палачом сердце, изображение которого, пронзенное двумя стрелами, сделалось потом гербом фамилии Костенецких.
Вдова казненного бежала с двумя малолетними сыновьями на эту сторону Днепра, и гетман Малороссии Скоропадский, уже в царствование Петра I, дал ей во владение несколько поместий в Конотопском уезде, где и теперь проживает эта фамилия, и где генерал Костенецкий имел в разных местах имения, состоявшие из четырехсот душ крестьян, проживал в селении Веревке, рядом с бывшей усадьбой моего отца.
Генерал Василий Григорьевич Костенецкий был высокого роста, широк в плечах, стройный и красивый мужчина с самым добрым и приветливым лицом и обладал необыкновенной физической силой. Характера был доброго, имел нежное сердце, но был вспыльчив в высокой степени; тверд в своих убеждениях, не умел гнуться пред начальством, и с трудом переносил подчиненность. Вообще генерал был человек с сильными страстями, любил женщин, а еще более был любим ими, но никогда не был женат.
Он был очень образован как артиллерист, любил математику, любил русскую историю и исторические древности, был патриотом в высшей степени и человеком в полном смысле военным.
Ему вечно хотелось сражаться, и он готов был покорить России всю Европу. Он хорошо знал французский язык, и из патриотизма, часто в шутку, утверждал, что этот язык происходит от русского языка.
- Вот, например, - говорил он, - слово "cabinet" происходит от русского слова "как бы нет", "domestique" (слуга) от слов: "дом мести", кому же, как не слуге приличен "дом мести", и проч.
Много говорили о необыкновенной физической силе генерала Костенецкого. Был известен рассказ Михайловского-Данилевского о том, как Костенецкий, в одном из сражений с французами, кажется в 1809 (?) году, когда на батарею, которой он командовал, бросились польские уланы, перебили всех зажигающих, и, разумеется, взяли бы батарею, но Костенецкий, схватив банник (деревянная колодка с щёткой на древке для очистки канала артиллерийского орудия), начал валить им поляков направо и налево, многих перебил, прогнал всех и не допустил их овладеть батареей.
Когда государь Александр Павлович благодарил его за подвиг, он сказал государю, что надобно бы ввести в артиллерии вместо деревянных, железные банники. Государь возразила ему: - Мне не трудно ввести в артиллерии железные банники, но где найти таких Костенецких, которые могли бы владеть ими!
Не знаю, откуда именно Михайловский-Данилевский взял этот рассказ, но об этом событии, еще до появления его в печати, я слышал от сослуживцев генерала Костенецкого, что он разгибал подковы, сгибал серебряные рубли - это было всем известно.
Проживая летом в имении Веревка, шел он как-то по плотине, мимо водяной мельницы, принадлежавшей отцу моему, возле которой лежал большой мельничный жернов, и мельник с несколькими рабочими силились поднять его и вкатить в мельницу.
- Что вы это делаете? - спросил их генерал.
- Да от, добродию, хочемо укотыть у млин оцей каминь, да не ях не можем, - отвечал мельник.
- Эх вы, слабые какие, - возразил генерал, - давайте я вам помогу.
И с этими словами, подложив руки под жернов, поставил его наторчь, и потом сам, один, вкатил его в мельницу, к удивлению собравшейся по этому случаю толпы людей.
Жизнь вел он необыкновенно оригинальную: одевался в длиннополый военный сюртук и носил какую-то необыкновенно высокую форменную фуражку. Комнат зимой никогда не топил, и ему в них не было холодно, но каково же было иногда посещавшим его гостям! Когда и мне приходилось бывать у него, то я бывало, дрожжал от холода, как в лихорадке.
Возле крыльца дома была всегда наметана большая куча снегу и он, как только поутру встанет с постели (с жесткого кожаного дивана с такой же головной подушкой, без простыни и одеяла) тотчас же отправлялся голым в эту кучу снега и в ней барахтался, и когда потом входил в комнату, то пар шел с него, как после бани.
Чай пил он тоже не по-обыкновенному: он обходился без чайника, клал чай прямо в стакан, заливал его горячей из самовара водой, и когда чай настаивался, пил его без сахара и потом жевал чайные листья. Пища его была сама простая: борщ, каша и изредка жаркое. Водки и вина не пил вовсе, но для гостей всегда имел превосходные наливки, которая по нескольку лет хранились в его погребе, в бочонках и бутылках.
Еще была у него одна необыкновенная странность. С крестьянами своими он обращался очень милостиво, но не любил своего приказчика Ш., который и крестьян угнетал и его обманывал, и в каждый его приезд в имение, этому приказчику доставалось переносить от генерала много брани и побоев. Семейство этого приказчика составляло и его прислугу, и как он со всеми ими обращался строго, то боялся их мщения, чтобы они его не отравили.
Чтобы предупредить такую опасность, он хотел приучить себя не бояться никакой отравы, и для этого он всегда носил в кармане кусок мышьяку, который ежедневно поутру лизал языком по нескольку раз, каждый день постепенно увеличивая количество лизаний, и таким способом довел себя до того, что уже довольно значительный прием мышьяка, который был бы смертельным для всякого другого человека, на него не производил никакого вредного действия.
Знавшие этого генерала-артиллериста, или служившие под его командой, рассказывали о нем как о добром и снисходительном начальнике: честном, справедливом и в высшей степени бескорыстном человеке; а об его артиллерийских сведениях относились даже как о необыкновенных для своего времени.
Он терпеть не мог тех медленных маневров нашей пешей артиллерии, какие употреблялись в его время: когда все движения с орудиями производились не иначе как шагом; и вводил в своих батареях свои совершенно особые и быстрые маневры, на полных рысях или даже карьерах лошадей, при каких движениях зажигающие садилась на лафеты. Такие маневры, гораздо позже, введены были в нашей пешей артиллерии уже при государе Николай Павловиче.
Известно, что великий князь Константин Павлович обладал значительной физической силой, которую он, разумеется, уважал и во всяком другом силаче, и поэтому, да и по другим причинам, он очень любил генерала Костенецкого и был с ним дружен. Когда от английского двора были привезены две превосходнейшие сабли в подарок, одна - государю Александру Павловичу, с золотой на полосе буквой "А", а другая Константину Павловичу с буквой "К", то государь подарил свою саблю Аракчееву, а Константин Павлович - Костенецкому. И кстати подошли начальные буквы фамилий их любимцев к вензелям на подарках.
Саблю эту я видел у генерала Костенецкого еще в моем детстве, которая, по смерти его, как и все очень ценное имущество генерала, погибла в пожаре.
В царствование Александра Павловича, после Отечественной войны, начало в Костенецком сильно проявляться чувство национального достоинства и с тем вместе, увеличилось нерасположение к "русским иностранцам", которые с давних времен вторглись в нашу высшую иерархию, и занимая высокие должности, покровительствовали своим одноземельцам, пренебрегали русскими и часто вовсе незаслуженно, получали награды и милости пред ними.
Известен анекдот про Ермолова, который будто бы, когда государь Александр Павлович, желая его наградить за что-то, спросил, какую бы он желал получить награду, отвечал: Государь, сделайте меня немцем! Давая знать этим, что стоит только быть немцем, так все награды посыплются уже сами собой.
Но эту ненависть к немцам, или вообще к иностранцам, никто не питал в такой высокой степени, как генерал Костенецкий, который, по пылкости своего характера, никак не мог скрывать такого своего к ним нерасположения, и очень часто его обнаруживал иногда к лицам, гораздо выше его стоящим по службе, а это и было причиной, что служебная его карьера тянулась очень медленно: его обходили чинами, орденами, и только что терпели на службе.
Еще в 1812 году он был уже генерал-майором, командовал всей артиллерией гвардейского корпуса, но по окончании войны, оставался все время в том же чине и только государь Николай Павлович произвел его в генерал-лейтенанты.
Он имел орден Владимира II степени, и когда за какое-то отличие следовало наградить его высшим орденом или чином, то ему, как в насмешку, дали в другой раз тот же самый орден. Так что он и в титуле своем именовал себя кавалером ордена Владимира 2-й степени двух пожалований, - случай едва ли ни единственный в летописях нашей армии и после командования гвардейской артиллерией сделали его бригадным командиром полевой пешей артиллерии...
Чувствуя себя недостойно гонимым по службе, Костенецкий не мог равнодушно сносить нерасположения начальства, но по своему упрямому характеру, а также и по сознанию собственного достоинства, он не только не старался пред ним смириться, но при всяком случае, где только он чувствовал себя правым, никому не спускал и ни пред кем не унижался.
В то время начальником артиллерии I-й армии был князь Яшвиль (Лев Михайлович), татарин по происхождению. Уже одного только не русского происхождения князя Яшвиля было достаточно, чтобы возбудить к себе нерасположение генерала Костенецкого, но и, кроме этого, князь, как говорят, был недальнего ума, в артиллерии понимал очень немного, требовал исполнения одного только артиллерийского устава, и поэтому он очень не одобрял все нововведения Костенецкого, которые последний вводил в пешем артиллерийском ученье.
И вот из-за этих-то разных взглядов на артиллерийскую службу, между Костенецким и Яшвилем родилась непримиримая вражда. Не проходило ни одного смотра без того, чтобы князь не наговорил Костенецкому своих начальнических замечаний и распеканий, и чтобы Костенецкий ни отвечал ему или доказательствами своей правоты, или же разными колкостями и шутками, обнаруживавшими незнание Яшвиля.
Такие неприязненные отношения между князем Яшвилем и генералом Костенецким, между начальником и подчиненным, разумеется, не могли нравиться высшему начальству, и эти лица, будучи расположены к тому и другому, старались их примирить.
Однажды, бывший тогда главнокомандующим первой армии граф Остен-Сакен, на обеде у себя, на котором был и князь Яшвиль и генерал Костенецкий, начал склонять их к миру и уговаривать Костенецкого оставить свое нетерпимое в службе неуважение в начальнику. Когда Костенецкий привел в свое оправдание такие доказательства, с которыми нельзя было не согласиться, то Сакен сказал ему:
- Все это, положим, справедливо, генерал, но я вас прошу, оставьте все эти неприятности для меня, если вы меня любите, помиритесь с князем!
- Да кто вам сказал, в. с., - возразил Костенецкий, - что я вас люблю? Я вас терпеть не могу!
- Как, генерал, - воскликнул удивленный Сакен. - Да за что же вы меня не любите?
- Да вы же немец! - отвечал Костенецкий. Тем и кончилось это примирение.
Наконец, ненависть Костенецкого к князю Яшвилю дошла до крайнего предела и кончилась вот таким происшествием. Князь Яшвиль приехал сделать смотр бригаде Костенецкого и для этого с вечера был отдан приказ, чтобы завтрашний день, во столько-то часов, бригада собралась бы для смотра на таком-то месте.
В назначенный час князь Яшвиль выезжает на указанное место и не видит ни одной пушки и ни одного артиллериста!.. Удивленный этим, он посылает адъютанта к генералу Костенецкому спросить, что это значит? Почему до сих пор не явилась на смотр бригада? Адъютант приезжает к генералу Костенецкому, говорит ему, что до сих пор нет бригады на плацу, что князь очень сердится, и что он приказал ему спросить у его превосходительства, - что это значит?
- Скажите князю, - отвечал Костенецкий, - что бригада скоро явятся на смотр, а я не могу, мне некогда: я сейчас иду в церковь править молебен об изгнании из России последних татар!
Адъютант передал ответ Костенецкого князю Яшвилю.
После такой выходки Костенецкий был удален от командования артиллерийской бригадой с оставлением по артиллерии, и в продолжение всего царствования Александра Павловича не получал уже никакого служебного назначения.
Костенецкий жил большей частью в Петербурге. По вступлении на престол Николая Павловича, в день 14-го декабря, генерал явился на Сенатскую площадь. Все время находился при государе, и говорят, первый посоветовал употребить в дело пушки.
При общих наградах, по случаю восшествия государя на престол, Костенецкий был пожалован чином генерал-лейтенанта, но долго и от Николая Павловича не получал никакого командования. Наконец, в 1831 году он был назначен начальником артиллерии отдельного кавказского корпуса, но не успел воспользоваться этим лестным для него назначением. 6-го июля 1831 года он умер в Петербурге от холеры.
#librapress