Глава 26.
Время действия - 1862 год.
- Агаша, Агаша, поди сюда! Фьють-фьють-фьють! – Ананий вышел из сараюшки с миской в руках.
С трудом передвигая ногу, старик доковылял до стены кладовки, возле которой обычно кормили дворового пса.
- На вот, поешь потрошков зайчиных. Агаша, ты когда-нибудь ел зайчатину? Нет? Скусная штука, вот что я тебе скажу!
Пёс вертел хвостом, осторожно обнюхивал угощение и посматривал на старика.
- Что, не по ндраву тебе? А зря. Я, бывалоча, силки на гумне расставлю, а зайцы, они страсть как любят овёс воровать на гумне. Так какой-нибудь косой и попадётся. И нам хватало, и Трезорке доставалось. – Ананий уселся на чурбачок. – Что не ешь? Брезгваешь? Оно, конечно, весной да летом зайцев бить не положено. Да вышло вот так, Агаша. Запутался, бедолага, в старой сети, лапу повредил. Что теперь делать? В степи он таперича не жилец. Всё одно лиса али волк сцапает.
Пёс осторожно начал поедать угощение.
- Вот и молодец, Агаша. Эх, и имечко, язви тя... Анюта, как вы пса-то зовёте? – старик повернулся к дочери, сновавшей по двору по каким-то своим делам.
- Агамемнон, - улыбнулась Аннушка.
- Агамеееемнон... Надо же! Чево это такое хоть?
- Корабль так называется. Аглицкий. На ём адмирал сидел самый главный.
- Так отчего же собаку им назвали? – удивился Ананий.
- От того и назвали. Собака собакой и есть! Для русского человека от него радости не было, так оно понятно. А вот то, что он своим кораблям спастись не дал, то не по-христиански было. Потому и собака.
- Это как – своим спастись не дал? – удивился Ананий.
- Тимоша сказывал, однова буря страшная на море была. В войну. В тот день пять десятков кораблей неприятельских сгинуло. Одних военных три десятка, да купцы. Людей без счета. Никому спасенья не было. Только вот этот самый Агамемнон в море ушёл, от скал подальше. Там и переждал шторм. А как если бы скомандвал адмирал всем в открытое море уходить, то, глядишь, и спаслись бы люди. Так Тимофей сказывал. Даже в бухту Балаклавскую не всем позволили войти. И так, мол, тесно там. Вот и разбило корабли в щепки. Даже людей в клочки разорвало.
- Вона как... И впрямь собака. Как, говоришь, имечко-то у пса?
- Агамемнон.
- Агам... Агамемнон, сукин сын! Постой, Анюта, а кто это в море под парусом вышел? – старик приложил руку козырьком ко лбу. – Не Семён ли?
- Семён с Матвеем в Балаклаву пошли. Федюньку с собой взяли. Завтра вернуться обещали.
- Вона как... Эх, язви её... нога...
Старик, кряхтя, поднялся и поковылял в сараюшку, где он свежевал случайно попавшегося в сети зайца. Нравилась ему жизнь у зятя, по душе пришлись места, жить бы да радоваться, одно не давало покоя – больные ноги. И в родной деревне не помощник он был сыну, а дорогой совсем разболелся. Хоть и ходко шли лошади, а всё же и морозы старика донимали, и ветры студёные, да и на постоялых дворах не всегда тепло было. Мучился в пути старик, да помочь ему не получалось.
- Ничего, батя, приедем – полегчает. Места у нас такие, любого на ноги поставят! – успокаивал свёкра Тимофей, озабоченно поглядывая на его распухшую ногу. – Аннушка уж совсем помирать собиралась, а выздоровела да раздобрела, благодарение Господу!
- А что, Тимоша, как же под венец-то она, больная, пошла? – осторожно спросила Глафира.
- Нет, под венец она уже не хворая была. А я ведь до того, как увидел её, жениться и не собирался вовсе. Думал, куда мне, стар я уже. Вот братишек-артельщиков окручу, их деткам радоваться стану.
- А как же вышло-то?!
- Привезли её в Севастополь совсем плохую. Уж и не поднималась она. Всё лежала на телеге. Других-то девиц обвенчали сразу, а её помирать оставили. Поверенный, который этим делом занимался, попросил забрать её в Андреевку, присмотреть последние деньки за ней, а потом схоронить по-людски.
- Ох! – Глафира закрыла лицо руками. – Дочушка моя бедная...
- Согласился я взять её. Санитаром немного служил в гошпитале, за хворыми ходить умею. Подошёл, глянул на неё – мать моя родная! – глаза-то, глаза! Словно синь морская, и взгляд ангельский, нездешний. Нет, думаю, нельзя ей помирать, никак нельзя. Так и вышло. Божьей милостью выкарабкалась, теперь уж и нипочём не догадаешься, что на краю была.
- Бог милостив, слава Тебе, Господи, Исусе Христе! – заплакала мать, утирая слёзы уголком платка. – И тебе, Тимоша, родительская наша благодарность!
- Да что там! Это вам благодарность за дочку вашу. И дело всякое умеет, и слово разумное скажет, и ласковая. Молодая жена для старого мужа частенько бедой оборачивается. А моя Аннушка радость в дом принесла.
Глафира тихонько плакала, вспоминая пересуды деревенских баб. Аннушка-дурочка, мол, пугало огородное, заговариваться стала. Гнали от себя бедняжку и сверстницы замужние, и девки на выданье. Да полно, правду ли говорит Тимофей?
Однако рассказы Тимофея оказались чистой правдой. Выбежала встречать приехавших красавица. Увидел бы её кто из деревенских – не поверил бы, что это та самая Аннушка, нелепая, непохожая на женщину, слабая, будто кошка. Высокая от природы, теперь она стала статной, даже величавой женщиной. Выбежала встретить мужа любимого, да разглядела в повозке родителей. Замерла, глазам своим не веря, не знала, кого первого обнимать – мужа ли, дорогих людей привезшего, или матушку с батюшкой.
«Вылитая свекровь, покойница – думала, глядя на дочь, Глафира. – И ростом, и статью».
«А глаза-то и впрямь – синева! – любовался Ананий. – В точности как у Глаши в юные годы».
Правда, с возрастом глаза Глафиры потускнели, поблекли, подернулись какой-то мутью. И видеть стали плохо – оттого и не помощница была она в доме. Да Аннушке помощь её и не нужна была. Где сама управлялась, где муж плечо подставлял, где подружки подхватывали. Больше беспокоили её отцовы ноги – мучился старик болями, стонал ночами, вертелся, будто на сковородке. Приезжала однажды Роксана, смотрела, водила над суставами горячими ладонями. Потом уехала, оставив целебные мази. И как будто бы полегчало старику, как будто бы стал спать спокойнее, а двигаться всё равно ему было трудно.
- Что это с ним? – удивлённо спросил как-то заехавший проведать их Дилявер.
Погорилась тогда Аннушка, рассказала ему про хворь отцовскую. Покачал татарин головой, однако ничего не сказал. Уехал.
- Надо же! – удивился тогда Ананий. – Я-то думал, что татары русских людей крадут и продают, а этот как будто свой человек!
- Так ведь они разные, батя! – отозвался Тимофей, осматривая привезённые гостем яблоневые саженцы. – Какие и теперь злы на нас, а кто-то вот вроде Дилявера, нашу сторону держит.
- Просто, Тимоша, вы сами хорошие. Смотрю на вас, матросов, и удивляюсь – как дружно живёте! Ни пакости, ни зависти, ни обид. Помогаете друг другу!
- Да ведь мы привычные так жить. На корабле на каждой палубе своя артель. Рядом люди спят, из одного котла едят, живут друг у друга на глазах. И поддерживать соседа завсегда нужно, нравится тебе это или нет. Сегодня ты ему поможешь, завтра он тебе. Без этого не выжить. Трудная ведь она, доля матросская. Ох, какая трудная! И сюда поселялись мы вместе, потому как сошлись прежде по дружбе. И от Государя получили все в равной доле. Чему же завидовать?
- Так-то оно так, да ведь всяко случается. И у родных братьев разлад бывает, а вы так не родные!
- Лучше, чем родные, батя! Ты вот, к примеру, не знаешь, а мы с Аннушкой ведь благодаря братишкам обвенчались.
- Как так?!
- Я, батя, всё опасался под венец её звать. Старый, мол, жизнью битый. Куда уж мне такую красавицу в жёны! Думал, позову – а она побоится обидеть меня, согласится, да будет всю жизнь несчастной. А тут её, прознав, что жива она, приказали в Керчь отправить. Замуж за какого-то поселенца. Разве же можно было её чужому человеку отдавать! Сгубил бы ведь девку! – Тимофей замолчал, вспоминая, что пережил он в те минуты. – Да вот братишки помогли, дело сладили. Посыльного опоили, а нас с Анной в двуколку посадили, и в Севастополь отправили венчаться. Нарочный когда проспался, дело уже слажено было. Вот так и живём. А без того, чтобы помогать друг другу, батя, никак нельзя. Пропадем поодиночке.
Что такое артель, Ананий знал. Артелью подряжались мужики из их деревни уголь жечь в лесах. Про уставы артельные жёсткие слышал, про то, что за неподчинение могли и наказать ослушника. И про то, что уставы те кровью писаны. Опытом вековым мужицким. Только вот в Андреевке видел он что-то большее, чем артель. Искренняя приязнь была меж людьми. А это дорогого стоило.
- Вот так, Агаша... И ты дичинки раскушал! – Ананий вышел из сарайки с разделанной тушкой русака, поплатившегося за своё любопытство. – Что, пондравилось? Погоди, зимой-то, верно, побольше их будет.
- Так может, пирога спечь с зайчатинкой? – спросила Аннушка.
- А и то! Спеки, дочушка, спеки! – обрадовался старик.
К вечеру, когда все дела были закончены, подоена корова, а молоко разлито по крынкам и расставлено в холоде, Анна занялась пирогом. Под навесом, где устроена была для неё уличная печка, она месила тесто, рубила начинку. Рядом сидела Глафира, рассказывая про деревенскую жизнь. На высоком топчане, покрытом сенным матрасом, устроился Ананий, с любопытством следя за тем, что происходит у соседей. Его взгляд был острым и цепким, замечал далеко вокруг, и старик частенько развлекался наблюдениями, сидя в тени навеса, никем не замеченный.
Однако в этот раз его внимание привлекало что-то необычное. Казалось, что по дороге двигается обоз. Медленно, едва-едва, ползли крытые брички. Откуда здесь обоз? Зачем? Ананий переводил взгляд на соседей, мирно занимавшихся своими обыденными делами. Не замечают? Или видят, но не придают этому значения?
- Тимоша! – не выдержал старик. – А ты глянь-ка, что там по дороге пылит? Не цыгане ли? Уж больно похоже на их...
Тимофей приставил ладонь ко лбу:
- И верно, едет кто-то. Уж не поселенцы ли к нам? Нынче много их кочует по Расее. Только у нас работы-то нет для их, сами управляемся с Божьей помощью. Чем жить станут?
Озабоченно вглядывающегося в даль Тимофея заметили соседи, и вот уже все андреевцы с интересом ждали, кого же несёт к ним судьба.
Скоро обоз приблизился к поселку и остановился недалеко от крайнего дома. Тимофей пошёл к приезжим, чтобы узнать, кто пожаловал к ним.
По виду это были обычные русские крестьяне. Несколько мужиков, бабы и целая орава ребятишек.
- Доброго здоровьица! Какими судьбами в наших краях? Не нужно ли вам чего? – Тимофей подошёл к крайней бричке.
Загомонили, загалдели приезжие, приветствуя старого матроса. Однако же чувствовалась в их поведении настороженность. Что же, опасаются, как примут их старожилы, решил Тимофей.
- Переселенцы мы, - вышел вперёд мужичок с острой редкой, торчащей вперёд бородёнкой. – Из Курской губернии прибыли. Направили нас из Симферопольской канцелярии в Андреевку. Вот докУмент у нас имеется.
Мужичок вытащил откуда-то из-за пазухи бумагу, протянул Тимофею.
- И где же он, Пимен Макаров? – спросил матрос, посмотрев документы.
- Я и есть Пимен! – мужик бросил на Тимофея недобрый взгляд.
- Выходит, ты выкупил землю, и теперь хочешь обосноваться здесь?
- Нет! – выступил вперёд другой переселенец. – Землю мы на паях взяли. Вскладчину. Обчая она, земля-то наша. Совместно владеть будем, сообча пахать-сеять. Я вот Андрон Верехов. Энто Иван Кузьмин. Эвот Сашка Богомолов, - мужик стал указывать на стоящих рядом. – Ты погляди, погляди. Разве не написано в гумагах про нас?
- Написано... Есть такие... Да отчего же написано тут, что выкупил Пимен Макаров? – Тимофей непонимающе посмотрел на мужика.
- Верно, выкупил Пимен по доверенности. Деньги в банк вносил он. Он и росписи свои ставил. Потому как он один из нас грамошный. Мы доверенность на его в губернии писали. Чтобы, значицца, он за нас все дела вёл.
- Что же, - отступил Тимофей. – Раз указали вам жить здеся, то и ладно. В добрый час. Хорошим соседям мы завсегда рады.
- Землемер из канцелярии завтра прибудет, чтобы наделы нам нарезать, - хмуро сказал Пимен.
- Вот и славно, - согласился Тимофей. – Может, помочь чем нужно?
- Помочи нам пока не требуется, благодарствуем, - ответил Андрон. – Разве что кто из ваших баб покажет, где вода у вас, да где стираются.
- Покажут. Только у нас не бабы, а матросские жёнки.
- Бабы, они и есть бабы! – отмахнулся Андрон. – Волос долог, да ум короток.
Скоро задымил костерок у обоза, зазвенела женскими да детскими голосами степь за селом, забелели настиранные тряпки.
- Чтой-то не ндравицца мне этот Пимен, - делился шёпотом Ананий с зятем. – Ты, Тимоша, завтра сам поехай с ими в поле. Как бы не вышло пакости какой.
- А что Пимен? Обычный мужик. Один из всех грамотный, вот и взял на себя заботу о попутчиках. Опасается, что обманет кто или обидит. Лихих людей хватает, всяк норовит урвать за счет простака. Опять же от нас чего ожидать, не ведает. То ли добром встретим, то ли обиды чинить станем. Вот и смотрит волком. А в поле я, само собой, съезжу. Вот с Елисеем и поедем, присмотрим, что да как.
Успокаивал Тимофей тестя, а у самого на душе скребло. Ему тоже не приглянулся Пимен. Что-то было не так, а что – он сам не понимал.
- Не умею я эти чиновничьи бумажки читать! – жаловался он Аннушке. – Вроде по-русски писано, а ничего не понимаю. Понял только, что Пимен за землю деньги в банк собственноручно внёс. За двадцать десятин, ни больше ни меньше. А если мне придется бумаги выправлять, а я не смыслю в них ничего?
- Так ведь справил же родителям моим. А с землёй что – она тебе Государем дадена. Не посмеет никто обмануть.
- Оно верно. Что же, Аннушка, хорошо мы в Андреевке жили эти годы. Привык я уже, что все свои. А теперь привыкать надо к чужим.
- Привыкнем. Жили бы без пакости, так привыкнем, тоже своими станут.
Тимофей вздохнул. Видно стар стал, тяжело к новому привыкать.
На другой день пожаловал землемер, и все приезжие мужики отправились с ним в поле нарезать наделы. Поехали и Тимофей с Елисеем. Однако ничего обидного для старожилов не случилось. И для переселенцев вышло всё справедливо. Тут вот под огороды, там под хлеб. В тот же день принялись мужики пахать целину на бахчи, а бабы взялись обустраиваться под открытым небом.
- Господи, да как же вы в степи-то ночевать будете? – всплескивала руками Дарьюшка.
- А детки-то, детки как? – ахала Марья маленькая.
- Да мы ужо привышные! – смеялись бабы. – В пути-то, почитай, только в непогоду на постоялых дворах ночевали.
- Ну вот, и нашим ребятёшкам товарищи для игр будут! – усмехались матросы. – А вот жить в бричках – непорядок. С дитями-то. Дай-кось, землянки вам обустроим. Оно, конечно, не палаты каменные, да всё же жить можно. Мы и сами жён своих в землянухи привели.
К вечеру, прежде чем солнце скрылось за краем моря, мужчины успели выкопать яму для одного дома.
Так, с шутками-прибаутками, с помощью Божьей да поддержкой старожилов и обустраивались новосёлы.
Особенно был рад приезжим Федюнька. Теперь у него появились товарищи – Васька Кузьмин да Назарка Верехов. Весёлые, шкодливые мальчики, с которыми Федюньке было интересно. Вот только с Митькой Макаровым подружиться не удалось. Как будто бы и загорится взгляд у парнишки, хочется ему пойти с ребятами на лодки поглазеть или, к примеру, в рощу, да посмотрит на отца и остынет. Опустит взгляд в землю, пробормочет что-то непонятное да отойдет.
- Чего это он? – недоумевал Федька.
- Кто его знает, - пожимали плечами Васька с Назаркой. – Раньше как будто он другой был, и на речку с нами ходил, и гнёзда птичьи зорить*.
--------
* - разорять
--------
К концу июня, когда море разогрелось, Василиса позволила Федюньке купаться, но только под приглядом Семёна. Кабы знала она, что мальчонка уже успел понырять с камней в майской холодной воде! Однако женщинам лишнего знать было ни к чему, и это осталось их с Сёмкой тайной.
Теперь уже Фёдор почти не боялся утонуть. Разве здесь, где дно в море было пологим, страшно? Это там, в Балаклаве, он испугался. Да и кто бы не струхнул на его месте, впервые нырнув в ледяную воду с камня, зная, что под тобою не меньше двух саженей!
А ещё Семён научил его ставить на лодке парус и показал, как управлять рулём. Правда, силёнок у Федьки пока не хватало. Но это было не важно. Впереди было целое лето, а по большому счёту – впереди была целая жизнь.
Предыдущие главы: 1) Барские причуды 25) Балаклава