Эти люди схватили его и повлекли к грубо сколоченным деревянным тискам, похожим на ярмо, в которых он сразу же, но ничуть не удивившись, узнал гарроту - приспособление для казни, изобретенное испанской инквизицией, - его горло зажали в них с такой силой, что мучительное, все возрастающее давление на артерии, на шейный позвонок и трахею оторвало его тело от земли, и оно некоторое время горизонтально парило в воздухе, чтобы потом, ощутив, как леденящий холод, лопнувшие легкие, камнем упасть на каменный пол и со звоном разбиться.
Подобные ночные кошмары теперь часто мучили Барла- ха, он знал, что приступы удушья вызваны эмфиземой легких, и образ гарроты, созданный Гойей, был ему знаком и до ужаса привычен уже четыре года; но сегодня, едва вырвавшись из давящего кошмара, он уже знал: это - больше, чем страдание, порожденное немощами тела; это - знамение, которого он так боялся.
Он ждал его уже давно; когда по со- дрогнувшимся улицам Гюстрова, словно студенистый червь, проползли орущие «хайль» полчища, празднуя избрание своего предводителя канц- колером, он не стал строить никаких иллюзий насчет той темной силы, которая угрожала теперь разуму Германии, и все-таки, сбитый с толку мимолетной благосклонностью колченогого министра пропаганды, он на мгновенье поколебался в своем стойком чувстве ненависти и понадеялся - на что же? - на немыслимое чудо, на очистительное брожение в рядах узурпаторов, на внезапное озарение их фюрера, быть может, на рыцарский жест, который избавит его, преследуемого, поставленного вне закона, лишенного почти всех своих публично выставлявшихся произведений, тяжело больного человека, от последнего смертельного позора. Барлах гневно рассмеялся: рыцарский жест бандитов и убийц - о, дурак, дурак, дурак, доверчивый ты баран, нет, оставь надежду навсегда! Внизу резко зазвонил телефон. Сомнений нет: смертный приговор будет приведен в исполнение.
Едва Барлах подумал так, как сразу же понял - это еще не смертный приговор: подобный спектакль они разыграют иначе! Разве не похвалялся крейслейтер, что этот день станет праздником для Гюстрова? Разве не болтали коричневые болваны, бездарные молодчики с тряпками на рукавах - символом их мировоззрения - о факельном шествии на Хайдберг? Не для того же в течение недель проносилась по страницам газет ведьмовская буря лжи и травли, чтобы развеяться в конце концов без грозовых молний и грома? Бродячие комедианты откажутся от такого представления? Быть не может!
Снаружи гудел ветер, ветер; Барлах, успокоившись, лежал в его веящем гудении. Сегодня еще раз опасность минует его; они иначе насладятся этим триумфом; смертный, приговор придет в бое барабанов, не в шепотке телефона, Кроме того, подумал Барлах, и эта мысль успокоила его окончательно, в последнее время они приурочивают свои злодеяния к торжественным дням своего календаря: его «Победитель духов» * в Киле был удален в день рождения этого так называемого фюрера и рейхсканцлера - неужели в Гюстрове они поступят иначе и последний, ломающий позвонки поворот гарроты произойдет в обычный будничный день?
Нет, никаких сомнений, телефонный звонок несет мирную весть, этот день будет маленькой отсрочкой казни, а, может быть, если не утихнет ветер, даже рабочим днем, первым днем работы над «Қолонной голода»