Толочным балкам, она подняла голову, заметила Барлаха и беспомощно попыталась улыбнуться ему, и Барлах, увидев, как она стоит - бледная, изнемогающая от усталости, смертельно испуганная, напрасно пытаясь улыбнуться ему сжатыми, едва сдерживающими крик губами, хотел найти слова утешения, но не смог, и она, увидев Барлаха - шестидесятисе- милетнего больного человека с набухшими от страданий и бесцельных надежд веками на изборожденном морщинами желтом лице, с беспокойным, пугливым взглядом загнанного оленя, который теперь глядел на нее огромными глазами и жаждал прочесть на ее лице, что то, о чем ей сказали, неправда, - когда она увидела его такого, она тоже стала искать слова утешения, а так как найти их было невозможно, она тоже молчала.
Так и стояли они: внизу - спутница четырнадцати лет его прославленной и задушенной жизни, а наверху - человек, который вдали от столичного шума в Гюстрове, в глухом, не затронутом жизнью искусства провинциальном городке, почти против своей воли стал самым знаменитым скульптором, резчиком по дереву и рисовальщиком Германии, известным всей Европе; это он возродил деревянную скульптуру и создал памятники жертвам войны, взывающие не к войне, а к миру; член двух, нет - трех, академий, рыцарь ордена «Pour la mérite» * - за заслуги в мирное время; художник, одержимый своей работой, человек, чьи произведения после войны стали для всего мира свидетельством того, что в Германии еще существует настоящее немецкое искусство, может быть даже слишком немецкое: оно лежало в стороне от моды международного рынка, за это его иногда осуждали втихомолку.
Барлах и фрау Бёмер стояли молча; снаружи продребезжала тележка булочника, с озера доносилось кряканье диких уток, в шуме ветра шуршал камыш. Они стояли и молчали, и даже Болл, верный, добрый Болл, который каждое утро, когда хозяин его спускался с лестницы, радостно лаял и, виляя раскорм- ленным телом, пытался взобраться по лестнице навстречу, даже Болл, казалось, понял, что случилось, - он лежал, прижавшись к порогу, и испуганно повизгивал. Барлах не стал ни о чем спрашивать. Медленно, прижимая рукой полное тупой боли сердце, он, словно в дурмане, спустился вниз по лестнице.
Враг и растлитель культуры… Было шесть часов утра, лесорубы, которые рубили лес на Хайдберге, принялись за работу. Звонко зазвенели удары, потом затрещали деревья; шум скатывался со склона и заполнял комнаты маленького дома.
Лженемец! Лженемец! Лженемец! На лестнице застыл Барлах с вопросом в глазах. Фрау Бёмер зажала рот руками, сдерживая рыдания, Барлах подошел к ней, он не нашел утешающего жеста, он беспомощно погладил ее по волосам.
- Когда? - беззвучно спросил он и словно издалека услышал ее
рыдающий ответ:
- Сегодня ночью между двенадцатью и часом! - Между двенадцатью и часом, - повторил Барлах.-- Так, так,
так, так.
Не крысы ли прошмыгнули? Враг культуры! Лженемец! Не шакалы ли чавкают? Русский наемник! Жид! Осквернитель могил! Большевик! Губы Барлаха что-то неслышно бормотали, с несказанным ужасом смотрела на него фрау Бёмер; и вдруг он дико затопал, застучал ногами по полу, пронзительно выкрикивая - нет, это был не крик, а хриплые, задушенные звуки - обрывки слов, понять их мог только близкий человек: «Святотатцы, святотатцы, святотатцы… грабят в полночь