Разбойники крадутся во тьме, сволочь оскверняет собор, крысы, шакалы, прочь, прочь!» Так он кричал и вдруг, словно почуяв, что враги затаились у самого дома, бросился к окну и рванул портьеру. Золотой поток утреннего света, сверкание озера, малахитовый блеск неба хлынули в комнату, но Барлах не увидел ни неба, ни озера, он увидел только молодого человека; молодой человек стоял около сосны между домом и озером, опираясь на забор, и с любопытством заглядывал в окно.
Барлах протянул руку за револьвером, спрятанным под чехлом швейной машины, фрау Бёмер схватила его за руку. Молодой человек, почувствовав, что его заметили, повернулся и быстро ушел; Барлах смотрел ему вслед и видел, как он исчез за кустами терновника; и вся краска вдруг сошла с лица Барлаха, Тускло желтое, оно побелело и стало восковым, веки полузакрылись, фрау Бёмер бросилась за стулом; Барлах отмахнулся.
- Враг культуры, - прошептал он, - враг культуры Барлах, - потом, опершись на подоконник, выпрямил усталое тело и сказал, медленно и четко выговаривая слова: - Я изыду из города, где со мной сотворено такое.
С близкого пляжа доносились радостные крики ребятишек, на озере поднимались паруса, стучали топоры. Гудки призывали утреннюю смену, было шесть часов утра, будничное утро, вторник 24 августа 1937 года; рабочий день, как все остальные, а Барлах узнал, что между полночью н первым часом ночи неизвестные похитили из гюстровского собора ангела его работы.
Ангела с лицом Қете Қольвиц - самого любимого, ангела, само мол-
чание которого - незаглушаемый вопль против войны; этого ангела - самую дорогую ему вещь из всех его бронз - Барлах подарил городу Гюстрову, в стенах которого жил с 1910 года и чей собор и церковь он в своих письмах превозносил выше Флоренции и Равенны; он подарил его городу в знак благодарности - нет, нет… нет, все-таки в знак благодарности за то, что город предоставил ему, некогда неизвестному, возможность работать, а потом, когда внезапная слава ошеломила и напугала его, - убежище и тишину в той части Германии, где он родился и вырос и где только мог он дышать и работать: на продуваемом ветром, открытом, напоенном соленым дыханием близкого моря севере; он с детства постиг блуждающие вместе с облаками души северных лугов и рощ, холмов и озер, кустарников, пастбищ и выгонов; вместе с отцом, сельским врачом, он изъездил в грохочущей повозке все дороги вокруг Шёнберга и Ратцебурга и далеко, далеко вокруг, до самого горизонта; сюда он бежал после отчаянных, но напрасных попыток освоиться в изнуряющей гонке кошмарного берлинского ада, вернулся к любимому ландшафту, к серым потокам дождя, к стаям чаек; он не променял бы их даже на на- стоенные на запахах трав степи Украины, хотя в тяжелое для него лето 1906 года, когда ему показалось, что он потерпел полный крах и как человек и как художник, он отправился в путеществие по России; и ее люди, естественные и искренние во всех своих страстях и чувствах, стали для него спасением, снова вернули его на прямую дорогу художнического долга.
Он безнадежно разочаровался тогда в Германии - дым поезда, стук колес, прочь отсюда, прочь, прочь… Не успел поезд, который вез его в Харьков к брату, отойти от Варшавы, как в его жадно открытые, ищущие глаза, как луч откровения, устремилась повседневная человеческая жизнь, повседневная действительность - подлинная, единая внутри и вовне, не окутанная оболочкой лжи, как в сытой и самодовольной Германии; и именно поездка в Россию помогла ему окончательно определить главную тему творчества, найти человека своего времени