Окрестности города словно были созданы для необходимых в его работе блужданий, а здешние люди - крестьяне, возчики, пастухи, музыканты, девушки, мечтатели, философы и влюбленные - стали живыми прообразами его искусства; и от всей полноты благодарного сердца подарил он городу ангела, самую любимую, самую дорогую ему бронзу -- молчаливый вопль против войны, а теперь? Теперь все кончено, теперь Барлах покидает город, и это единственное, что ему еще осталось сделать. Единственное?
Да, единственное, Сообщив фрау Бёмер о своем решении покинуть город, Барлах снова молча поднялся по лестнице, опустил крышку люка и некоторое время ходил взад и вперед по своему пестрому от ковров кабинету; стол, шкаф, стул и ларь делали его почти тесным, а кроме того, там еще стояли три его любимые работы: «Ведьма со связанными руками», «Мечтатель» * и «Сомневающийся», законченный всего несколько дней назад; Барлах ходил взад и вперед по кабинету, выкрикивая слова «враг культуры» и «лженемец» - унизительные клички, которыми осыпало его государстао тюремщиков и святотат- цев; он ходил взад и вперед по кабинету, беспрестанно выплевывая изо рта бранные слова; он больше не мог делать ничего другого - только ходить по кабинету; потом он преодолел состояние первоначальной оглу- шенности и надолго застыл перед полным муки лицом юной страдалицы, ы. и уже почти бессознательно и против собственной воли с цепкостью северной породы немцев обдумывал, какие еще возможности обороняться остались у него: обратиться с протестом к церковной общине, воззвать к совету попечителей и капитулу собора?
Но сразу отрезвев от взгляда. брошенного на полного сомнений «Сомневающегося», которому он придал свои собственные черты, Барлах горько рассмеялся и покачал головой. Ничего он этим не изменит, только повредит самому себе, только вызовет злобные насмешки, как бывало всегда, когда он пытался бороться с коричневой гнусностью. Потом, осененный крылом бесконечной надежды, он подумал: надо стиснуть зубы и работать дальше, перевести в дере; во эскизы, свои последние эскизы к «Немецкой псалтири»**. но тут же понял, что обманывает себя надеждой и что никогда больше в этой Германии не сможет взять в руки ни резца резчика, ни угля рисовальщика, и тогда в безоглядном приступе гнева он бросился к столу, чтобы написать заявление в суд о краже скульптуры, но, едва взглянув на белую, как саван, бумагу, он рассмеялся так громко и жутко, что его резким бо- хохотом был заглушен стук топоров в лесу. Кто он такой, чтобы требовать справедливости, что он вообразил о себе? Даже бандиты и убийцы имеют право на зашиту, но не Барлах, он - вне закона, а кроме того, кого он назовет в заявлении? Ему никогда не узнать, кто отдал приказ уничтожить ангела и чем обоснована эта мера; ни одна инстанция не произнесет ни звука, иикто не удостоит его ответа, никго не даст ему объяснений, потому что этот враг нападает с опущенным забралом; те, кто завин- чивает гарроту, прячутся в темноте, их дела совершаются анонимно, на их приказах нет подписей; те, кто невидимо сдавливает ошейник, не обосновывают своих действий; они цинично объяснят, что в Гюстрове, городе третьей империи, у Барлаха и волоска с головы не упало - и правда, у него с головы и волоска не упало, но тиски завинчивались.