Но кто же все-таки звонит в такую рань? Барлах, уже с сигаретой
во рту, поднялся на постели и прислушался. Внизу лениво заворчал Болл, заскрипела дверь. Семенящие шаги спешили к телефону. Барлах вдруг подумал, что это Пауль Вегенер * предупреждает о своем приезде; может быть, он - великан с монгольским черепом - захотел еще раз убедиться перед долгой дорогой, что его ждут. Ладно, пусть приезжает, только пусть оставит свою свиту дома! А может быть, звонит Клаус - он писал, что в сентябре поедет в Росток на авиабазу для топографических съемок, может быть, он приехал раньше? Но Клаус и шесть часов утра это плохо вяжется. Значит, все-таки Вегенер! Или Шурек **? Или булочник, а может, ведьма или леший - не все ли равно! Телефон зазвонил в третий раз; звон оборвался, разорванный звон, а если все-таки это смертный приговор? Барлах придавил сигарету в пепельнице. На лбу выступил пот, пальцы крошили табак.
«Да, фрау Бёмер у аппарата», услышал он голос Марги. Видно, почувствовав ее робкий испуг, тот, кто звонил, назвал себя, и она ответила радостно-вопросительным «да?» - так, как она отвечала только близким знакомым. Значит, все-таки Клаус! Барлах почувствовал, как ослабело давление, железом сдавившее его сердце, напряжение сразу спало, разрешающая усталость охватила тело и душу. Значит, Клаус… Барлах тихо улыбнулся; он вдруг с нежностью - увидел сквозь туман лет Қлауса - сыночка, козленочка, сплошной комочек горя; Клаус стоит на диване в старом наемном доме на Шверинер- штрассе и яростно бьет худенькими ножками, чтобы сбросить расстегнутые штанишки; он увидел болтающиеся ножонки, запутавшиеся в серо- - белом комке сбившихся штанишек и белья, а рядом в угрожающей близости ванну, где в шлепающем потоке плавал игрушечный кораблик, так и маня скорей купаться, и тут, в минуту воспоминания, которую, вероятно, можно назвать счастливой, его наконец одолел сон, и он задремал, склонив голову на плечо с успокоенным выражением лица. Как долго он спал?
Счастливый сон показался ему вечностью, но в тиканье часов он был лишь одним скачком секундной стрелки, и снова тишина вырвала его из сна. Он внезапно вздрогнул. Что случилось? Почему никто ничего не говорит? Почему ему не сообщают, что звонил Клаус? Что здесь происходит? Кто-то плачет? Тишина вопила. Барлах все понял. Он вскочил и рванул крышку люка.
Тяжелую крышку люка - твердыню из дубовых брусьев, соединенных железными скобами, которую не взломать никакой силой и которая превращала второй этаж его квартиры в доме фрау Бёмер - его рабочий кабинет и спальню - в крепость, способную противостоять нападению целой толпы, в крепость, или, как часто ворчал Барлах, в его собственный концлагерь, эту дверь Барлах велел устроить в своем доме, когда начиная с 1933 года посыпались угрозы, анонимные письма и оскорбительные листовки, призывавшие к нападению на два одиноких домика - на его ателье и его жилой дом, которые они называли «жидовской крепостью» и «большевистским гнездом» и которые лежали в пяти километрах от Гюстрова между Хайдбергом и Инзельзее; Барлах жил в окружении врагов словно в осаде и, опасаясь покушения на свою жизнь, полагал, что нуждается в подобной защите.
Люк открывался только из спальни; Барлах дернул шнур, и крышка люка поднялась. Барлах посмотрел вниз. Внизу, около телефона, молча, сжимая губы, чтобы сдержать крик, стояла фрау Бёмер; ее рука застыла на положенной трубке; услышав кошачье мурлыканье дубовой крышки