Поэзия Алексея Дьячкова, маскируясь под легкое, естественное «говорение», остается полна эсхатологической боли: что отыщется после каждого? где именно притаилась тайна? Из представленной подборки кажется, что противопоставить Аиду повседневного мира можно только тревожный рай детства. Талантливый репортаж с петлей на шее из общего, советского, бессознательного.
Дичок
Батя инженер был и дружинник,
К съездам декорации ваял.
Пела Эвридику в клубе «Шинник»
Мама на 7 ноября.
В письменной и устной речи путал
Сын слова, но наводил мосты.
Наблюдал закаты и салюты
С птичьего полета высоты.
Прожита счастливо и забыта
Жизнь моя, и я подвел черту.
Если ангел мальчика любил, то
Оставлял и мучил почему.
Потому, что пели паразиты,
И Осенней улица звалась.
И играл над клумбами красиво
Серафима Туликова вальс.
Товарищ
Поднимались до облака, охая,
И спускались назад, в гаражи.
А теперь воспаленными бронхами
На припеке больничном шуршим.
Мало в скверики света нелепого,
Много ярких налеплено клякс,
Столько в юности в воздухе не было,
А теперь, скажем мы, в самый раз.
Чтоб вращать на зарядке ладошками
И подошвами гравий топтать,
Чтоб, желая друг другу хорошее,
В одиночестве не пропадать.
Чтоб нырять в пену мыльную в ванночке —
Столько грустных теперь новостей,
Чтоб спасала нас добрая нянечка,
Обтирала, сажала в постель.
Все знакомо во сне, из которого
Ты вернешься опять к гаражу.
Наклони надо мной свою голову,
Чтоб прислушаться, как я дышу.
Фома
Куст в саду красив с любого ракурса —
Броши листьев и гирлянды бус.
Лягу под него в начале августа,
Завершив работу, растянусь.
Зренье обрету, и рай увижу я,
Выберусь на свет из темноты.
Рукомойник разгляжу под вишнями,
Островки некошеной травы,
Дальше лес, избушка к саду передом,
Вышел на террасу муравей.
Ближе — богомол грустит под клевером
Пиво пьет у пятерни моей.
Пальцы в золотой цветок разжались и
Заплясали, рдея и горя.
Нет ни сострадания, ни жалости
К этим насекомым у меня.
В судный день, когда любви и милости
Попрошу, трилистник теребя,
Не по доброте, по справедливости,
Как и остальных, суди меня.
Заречье
Белый лист, до дыр затёртый ластиком.
Эхо сизой Азии в горах.
Новый день с дыхательной гимнастики
Начинает пьяница-монах.
В стылом гулком воздухе отдельно от
Зыбкого цветного вещества
Двигаются и старик, и дерево,
Мягкие ладони и листва.
Ворон глаз не выклюет у ворона —
Голуби не выронят перо.
Над скамейкой, не меняя контура,
Высохшее движется белье.
Лоси посреди двора и лошади,
Через городок, окоченев,
Мама санки с сыном тащит… Господи,
В этом рае я тебе зачем?
Старый человек на подоконнике
С розовым морщинистым лицом.
Если бы я был твоим разбойником
Или рыбаком в конце концов…
По сугробам ходишь, словно посуху,
Для чего на мерзлой речке лед
Буришь? — Чтоб я стал твоим апостолом?
Я и так тебя предавший Петр.
Я забыл, как тополь треплет листьями,
Провожая тени облаков.
Почтальон разносит вместе с письмами
Отголоски третьих петухов.
Лермонтов
В облаках прогал, простенки храма,
Галки в ветках балок и стропил.
Теплый известняк, холодный мрамор
Лес вокруг креста нагромоздил.
Желтый лист прилип к оконной раме,
Банку с треском расколол мороз,
И тогда твой дух вокруг дыханья
Плотью человеческой нарос.
От травы поднимешь взгляд свой если,
Разглядишь, как шумно жили мы,
Умерли без боли и воскресли. —
Как же эхом мы поражены!
Все примолкли. Шелушится краска —
Проступают контур и мазки.
На уроке перед полным классом
Вспоминаю строчки у доски.
Мне учитель делает намеки,
Одноклассник знаки подает.
Влажный снег горит на солнцепеке,
Капает с карниза синий лед.