Предыдущий материал повествовал о трёх новых условных рефлексах, вырабатываемых у современного человека в процессе тотального социально-психологического эксперимента начала XXI века: рефлекса некритичного подчинения, рефлекса социальной самоизоляции и рефлекса остракизма.
Второй условный рефлекс человека дивного нового мира — это рефлекс социальной самоизоляции.
Человек — социальное существо, так что тесное и насыщенное общение с себе подобными — часть нашей биологической программы. Это — социальный инстинкт, тенденция к выживанию в группе. Исказить этот врождённый рефлекс крайне сложно, свести его к нулю практически нереально. За одним исключением: если человек начнёт думать, что общение с себе подобными, опять же, несёт для него смертельную угрозу.
Чума или холера, косящая миллионами, весьма быстро приучают человека как минимум сидеть дома и не высовываться, а как максимум бежать за тридевять земель из зоны заражения: в такой ситуации он перестаёт думать и о сексе, и о кексе, и о привычном совместном чаепитии под этот самый кекс. Прокажённые в прежние времена носили на шее специальные колокольчики, чтобы их звон заранее предупреждал здоровых об их приближении и давал возможность избежать встречи с ними.
В современной ситуации эти виртуальные колокольчики развешаны абсолютно на каждой шее. Сделано это, в том числе, и при помощи дивной идеологической конструкции «бессимптомное течение болезни». Этот оксюморон подобен «воображаемому выпадению дождя»: когда человек стоит в пасмурную погоду на улице с зонтом, хотя с неба не падает ни капли, а на вопрос «Ты чего, дождя же нет?..» указывает на тучу и отвечает «Ну, он там, внутри».
Намертво вбитое в голову ощущение и убеждение, что внутри другого человека, с которым ты ещё вчера мог спокойно постоять, посидеть, или даже полежать рядом, скрыта смертельная для тебя угроза, заставляет человека самостоятельно шарахаться от других людей даже тогда, когда ему прямо не приказывают этого делать.
Здоровое животное стремится в социум.
Больное животное (или животное, которое убедили, что оно больно, или животное, которое убедили, что больны все окружающие) стремится прочь от социума, под корягу или в берлогу, где оно медленно подыхает, в том числе и вследствие постепенно отмирающих собственных социальных связей.
Не говоря уж о том, что согласные на режим самоизоляции антилопы — мечта любого леопарда. В стаде, где не одна пара рогов и не две пары копыт, а десятки или сотни, её поди попробуй поймать: надо отделить, выманить, изолировать. А антилоп на карантине можно жрать спокойно и не торопясь, в той последовательности, в которой тебе удобно.
Но рефлекс социальной самоизоляции уже сделал лучшим другом и единственным членом стаи для современного человека его электронный гаджет: в нём он и общается с электронными аватарами, которых по инерции все ещё принимает за других людей.
Наконец, третий, и наиболее пугающий условный рефлекс современного человека, — это рефлекс остракизма.
Чуть выше был упомянут актёр Бероев, подвергнутый масштабной травле за в общем-то довольно безобидное и обтекаемое высказывание на тему происходящего. На этом примере действие рефлекса остракизма демонстрируется весьма наглядно. Ещё более наглядно оно проявляется, когда вы стоите, например, без маски в магазинной очереди, целиком состоящей из людей в масках. Формально вроде бы человека, который сам уже в маске,вообще не должно волновать чужое безмасочное лицо: даже если он искренне верит во всепроникающую смертельную заразу, он-то уже «в домике», в безопасности, а другие пусть как хотят…
А привитого не должны волновать не привитые.
Больного — здоровые.
Но не тут-то было.
Самое возмущённое шипение и самое настойчивое осуждение по адресу человека, в отличие от других не склонного к некритичному подчинению, раздаётся даже не от тех, кто состоит на службе административно-принудительной системы: продавцов, вахтёров, охранников, контролёров, инспекторов.
Главное давление на «изгоев» оказывают как раз те, кто ещё совсем недавно тоже задавал себе вопросы «А зачем это мне?» и «А почему я должен это делать?», но теперь уже не задаёт. Люди, задающие себе эти вопросы, в здоровом нормальном обществе всегда находятся в большинстве, но в психологически больном, инфицированном информационными доктринами, стремительно остаются в подавляющем меньшинстве. На этом и построена дрессировка третьего рефлекса.
Человек, как уже было сказано, стремится в стаю, в социум, стремится примкнуть к большинству: на это нас толкает социальный инстинкт.
Однако, как сказал св.Антоний, «Наступят последние времена, когда девять больных придут к одному здоровому и скажут: ты болен, потому что ты не такой, как мы".
В нормальной здоровой стае большинствовсегда состоит из здоровых особей: из тех, кто не носит маску и не подозревает в самом себе и в окружающих людях носителей смертельной болезни. Те, кто всё это делает, остаются в подавляющем меньшинстве: лет пятнадцать назад на улицах тоже можно было встретить единичных странноватых чудаков в марлевых повязках, на которых окружающие поглядывали со смесью любопытства, иронии и сочувствия.
Однако тотальная работа по дрессировке вышеназванных двух условных рефлексов — рефлекса некритичного подчинения и рефлекса самоизоляции — буквально за пару лет привела к тому, что больные, считающие себя больными, считающие других больными, и боящиеся стать больными, вся эта своеобразная публика, внезапно начала составлять большинство. А здоровые, во всех смыслах этого слова, люди оказались в меньшинстве.
Произошедшее очень напоминает, кстати, тот своеобразный тренд, очевидцами которого мы становимся в сфере т.н. сексуальной ориентации. Ещё вчера гомосексуалисты выглядели подавляющим меньшинством, и на этом основании вынуждены были вздрагивать под непонимающими и даже бичующим взглядами окружающих, однако в современных условиях полной уверенности в их меньшинстве уже нет. Что будет завтра и в этой области, тоже вопрос: как тут не вспомнить известный анекдот «Уезжаете, Рабинович? —Уезжаю: в СССР педерастия была под запретом, в РФ она разрешена, пора валить, пока её не объявили обязательной...».
Уже объявили, Рабинович. Правда, немного в другой сфере, но уже.
С позиции работы инстинкта логично, что в этой ситуации своей стаей, своим социумом люди начинают считать это новое большинство: то есть общество больных, считающих себя больными, считающих других больными, и боящихся стать больными.
Тут-то и оформляется третий условный рефлекс: рефлекс отторжения здоровых, то есть тех, кто отныне на нас не похож, и не ведёт себя, как мы.
Белую ворону будут заклёвывать до тех пор, пока вдруг не выяснится, что нормально и правильно быть белой вороной: тогда наспех перекрасившиеся вороны со всей горячностью и осуждением набросятся на тех немногих, кто ещё сохраняет понимание, как ворона выглядит на самом деле.
С точки зрения общей картины этот третий рефлекс становится просто подарком для дрессировщика: ему более не надо самому бороться с теми, кто не подчиняется, с ними будут бороться сами подчиняющиеся. То есть когда большинство баранов идёт в загон, те немногие бараны, которые в загон не хотят, просто не способны выбраться из общего потока: они надёжно стиснуты боками соплеменников, и их шансы попасть не туда, куда все, крайне малы.
Эти три рефлекса — рефлекс некритичного подчинения, рефлекс самоизоляции и рефлекс остракизма — безусловно, веяние нашего времени. В прежние времена в отдельно взятых местах, над отдельно взятыми людьми, над отдельно представленными стаями и коллективами такого рода социально-психологические эксперименты, безусловно, проводились: с разной степенью успеха.
Но очевидцами такого масштабного, слаженного и продуманного действия мы становимся впервые в истории. Многие становятся не только очевидцами, но и участниками этого эксперимента, а также входящих в его состав локальных экспериментов вроде вакцинирования не прошедшими клинические испытания препаратами.
Стать жертвами этого эксперимента, разумеется, не пожелаем никому.
Даже собачек И.П.Павлова, в сущности, жалко.
Хотя они пострадали за то, чтобы люди могли быть свободны и счастливы: по крайней мере, такова заявленная цель любого эксперимента над животными.
Вдвойне жалко, если собачки страдали за то, чтобы со временем и людей можно было опустить до уровня животных, пусть даже и высших животных.
И уж вряд ли с чем может сравниться жалость по отношению к людям, становящимся материалом эксперимента: особенно при отсутствии у них самих внятного понимания происходящего.