Всю жизнь его будут преследовать непредсказуемые переходы от феерического веселья и необузданной восторженности к мрачной безнадёжности и чёрной тоске. Сегодня, глядя на пушкинскую раздражительность, бестактность, его часто неуместные шутки, неловкие колкости в адрес одноклассников, которыми он сам ставил себя в затруднительное положение, не умея потом из него выйти, мы можем сказать: это никакая не вспыльчивость — просто Пушкин комплексовал. «Он по щекотливости всякому вздору приписывал какую-то важность, и это его волновало».
Отсюда то излишняя смелость — попытки переступить через свою закомплексованность (достаточно вспомнить, как часто ссоры Пушкина заканчивались предложением стреляться); то болезненная застенчивость, уход в себя — чуть ли не детская обидчивость на ту или иную мелочь, принятую за вселенскую катастрофу.
Было ли это наследием домашнего воспитания или тому иные причины (среди них называют, например, недолюбленность матерью) — не существенно. (Что-то заставляет думать, что комплексы у Пушкина были от природы, с рождения и преследовали его всю жизнь. Они замечались многими, но оценивались сначала как некие странности, потом — как бестактность, позже — как проявления творческой натуры, наконец — как причуды гениальной личности, а в последнее время нередко жёстко — как хамство или болезненные проявления.)
Как бы то ни было, он сам провоцировал постоянные ссоры. И такое его поведение не вызывало у большинства товарищей особых симпатий к нему. Это отмечал даже ближайший друг:
«Пушкин, с самого начала, был раздражительнее многих и потому не возбуждал общей симпатии: это удел эксцентрического существа среди людей. Не то чтобы он разыгрывал какую-нибудь роль между нами или поражал какими-нибудь особенными странностями, как это было в иных; но иногда неуместными шутками, неловкими колкостями сам ставил себя в затруднительное положение, не умея потом из него выйти. Это вело его к новым промахам, которые никогда не ускальзывают в школьных сношениях».
А новые промахи ещё больше усугубляли отношения с сокурсниками. Получался заколдованный круг. Культ дружбы, который процветал в Лицее, не мешал лицеистам — и это вполне естественно — делиться на всяческие группы, сообщества, отношения между которыми далеко не всегда были мирными и дружескими. Пушкин примыкал к нескольким, но не был безоговорочно принят ни в одну.
Была ещё одна деталь, которая привносила юному Пушкину дополнительные сложности. Отличаясь, при своих способностях в остроумии, быстрой находчивостью в ответном слове, Пушкин далеко не всегда оставался победителем в мальчишеских спорах. Потому как острое слово оказывалось далеко не единственным аргументом в ситуации разногласий меж подростками.
Это в родном доме, получив в ответ на реплику: «Посмотрите, ведь это настоящий арабчик» от маленького Пушкина дерзкую рифмованную колкость: «По крайней мере отличусь тем и не буду рябчик», поэт Иван Дмитриев, имевший рябое лицо, и присутствующие гости будут восторгаться мальчиком и весь вечер весело обсуждать смелость и забавность малыша. А здесь, в Лицее, можно было запросто «схлопотать» ответ, очень далёкий от восторженности. И это ещё сильнее раздражало юного поэта, желавшего именно поэтическое слово считать самым весомым аргументом.
Демонстрируя всем неумеренную весёлость днём, Пушкин нередко бессонными ночами в своей келье то обливался слезами, ругая по чём зря себя и других, то обдумывал, что бы такое сотворить, чтобы хоть капельку изменить своё положение среди товарищей. В эти-то минуты ему на помощь и приходил Пущин, становясь как бы умиротворяющим посредником между Пушкиным и товарищами, сглаживая резкость и неловкости своего друга. Пушкин это будет помнить всегда. В его глазах Пущин останется прежде всего человеком без тени эгоизма, готовым прийти на помощь, в высшей степени наделённым чувством справедливости и чести.
Ни расстояния, ни годы не нарушат их дружбы и преданности. «Друг», «товарищ», «брат» — были для обоих не случайные красивые слова. Пушкин воспел в своих бессмертных стихах «первого» и «бесценного» своего друга. Пущин же оставил воспоминания о поэте, проникнутые дружеской любовью и нежностью.
Почему-то так сложилось, что считается, будто первая встреча Пущина и Пушкина состоялась на экзамене при поступлении в Царскосельский Лицей. При этом цитируют Пущина:
«Вошёл какой-то чиновник с бумагой в руке и начал выкликать по фамилиям. — Я слышу: Ал. Пушкин! — выступает живой мальчик, курчавый, быстроглазый, тоже несколько сконфуженный. По сходству ли фамилий или по чему другому, несознательно сближающему, только я его заметил с первого взгляда».
Но справедливости ради следует заметить, что знакомство их произошло несколько раньше, ещё в Москве, в доме Василия Львовича Пушкина. Просто, та, первая, встреча не имела, что называется, никакого продолжения, и в Лицее их отношения начались как бы «с чистого листа».