Аэроочерк
Александр Сергеевич Пушкин – наше не всё. Есть кроме Александра Сергеевича ещё кое-что.
Сергей Владимирович Шнуров
на парламентских слушаниях в Госдуме,
март 2019.
Он хорошо играет дурака.
Такую роль глупец не одолеет.
Уильям Шекспир,
«Двенадцатая ночь, или что угодно».
Сергей Шнуров, пожалуй, прошёл до конца тернистый путь, который в народе называют «из грязи в князи». В этом мало удивительного, разве что стоит отметить: с каким смаком этот автор-исполнитель копался в грязи, с таким же и изображает теперь порядочного интеллектуала.
Впрочем, песня не о том, а о любви. О любви всякого поэта, и такого маргинального в частности, к протесту и эпатажу. Чтобы заявить о себе, многим приходилось валять дурака напоказ, и Шнур испил эту чашу до дна. Однако я берусь утверждать, что и
протест Шнурова на самом деле не протест, а наоборот – пример прилежного ученичества.
Почти вся поэтика творчества Шнурова объясняется хорошим подбором литературных учителей, которые давно проторили его дорожку.
Итак. Возьмём какой-нибудь востребованный Сергеем Владимировичем концепт и определим его этимологию. Одним из наиболее ярких примеров я считаю образ «расп_здяя», непосредственно проявленный в двух (!) одноимённых композициях (я чуть позже объясню, почему (!)).
Вот стихотворный облик обеих версий «Расп_здяя» (пунктуация преимущественно моя).
(Один вариант)
А на работу не хожу
И радио не слушаю.
А что мне боженька подаст,
Выпью и покушаю
Ай-я-я-яй!
Я – расп_здяй!
Ай-я-я-я-я-яй!
Я – расп_здяй!
А ж_пу рвать не буду я
Из-за бабок и бабья.
А никуда я не спешу:
Почитаю, попишу.
Ай-я-я-яй!
Я – расп_здяй!
Ай-я-я-я-я-яй!
Я – расп_здяй!
Погуляю по квартире,
Упаду на унитаз.
Затем выйду на балкон –
Поплевать в рабочий класс.
Ай-я-я-яй!
Я – расп_здяй!
Ай-я-я-я-я-яй!
Я – расп_здяй!
_________________________
(Другой вариант)
Я люблю курить и смотреть в окно,
Люди там идут, а я все пью вино.
Я курю и пью, а люди все идут –
Всех людей в обезьян превращает труд.
(женский вокал)
Ай-яй-яй-яй!
Он - расп_здяй!
Ай-яй-яй-яй-яй-яй!
Он - расп_здяй!
Многие говорят, что бездельник я, –
Я прошу вас: оставьте в покое меня.
Если б я бы, как бы вы бы, жил,
Я таких бы дел бы натворил.
Ай-яй-яй-яй!
Он - расп_здяй!
Ай-яй-яй-яй-яй-яй!
Он - расп_здяй!
Да, работать, конечно, я не люблю –
От работы сильней, чем от водки, блюю.
Кто-то спросит: ну как же можно так?
Дуракам все можно. Я же ведь дурак.
Ай-яй-яй-яй!
Он - расп_здяй!
Ай-яй-яй-яй-яй-яй!
Он - расп_здяй!
При взгляде на эти стихотворения видна рука мастера. Лирический герой обоих произведений отстаивает право на свою обломовщину, резко противопоставляя себя рабочему люду (во втором случае даже напрямую заявляя, что труд не развивает, а ведёт к деградации – такой антиЭнгельс).
Небольшой экскурс: про лирику Фета, Тютчева, Мандельштама, Гребенщикова и других часто говорят, что она суггестивна. Вообще «суггестивный» – это больше медицинский термин, который означает «основанный на гипнозе». Но в литературоведении его тоже используют в смысле «действующий незаметно, как бы в обход сознания». Например, в стихотворении «Шёпот, робкое дыханье...» нет прямого указания на то, сколько времени длится свидание возлюбленных, но нет сомнений, что проходит целая ночь, и если вчитаться, это становится очевидно: трели соловья указывают на закатное время, во второй строфе ночные тени, в финале «Заря! Заря!».
К суггестивным, якобы незаметный методам воздействия прибегает и Шнуров. Приведу несколько примеров:
- Неуместный противительный союз «а» в начале ряда строк: «а на работу не хожу», «а никуда я не спешу». Этот приём усиливается ассонансом (звук [а] в тексте повсеместно). Всё в целом даёт ощущение конфликта, причём хамского.
- Отрицание общепринятых приоритетов и целей, усиленное тавтологией – «бабки и бабьё» (сравните это, например, с Моргенштерном, который в припеве настырно напоминает, что у него сотни тыщ на bag LW, а милые дамы опять-таки сотнями изо всех сил к нему и рвутся).
- Грамматическая аномалия – избыток частицы «бы» во второй версии: «если б я бы, как бы вы бы, жил» (возможно, непроизвольный, возможно, намёк на слово «быдло»)
и т.д.
При этом персонаж претендует не столько на звание интеллигента, «читающего и пишущего», сколько на статус юродивого, с которого спросу нет: отсюда и «боженька подаст», отсюда и «дуракам всё можно».
То есть он метит святые бездельники! Изящная диалектика – святой расп_здяй. Вполне пост/мета/просто иронично.
Однако Шнуров не придумал эту диалектику. Он позаимствовал её у старших, у ещё более старших и у совсем старых товарищей по цеху. Обо всех – по порядку.
Бутылка кефира, полбатона
Бутылка кефира, полбатона
А я сегодня дома
А я сегодня дома
А я сегодня дома один.
С утра я почитаю газету,
И, может быть, сгоняю в кино.
И, в общем, всё равно,
И, в общем, всё равно,
И, в общем, всё равно какое.
А потом, стоя на балконе,
Я буду смотреть на прохожих.
На девчонок,
На весенних девчонок,
На весенних девчонок и немного на парней.
А потом, проходя мимо зеркала,
Я скажу: "А что, не так уж я и страшен"
Я даже немного,
Я даже немного,
Я даже немного ничего.
А я похож на новый Икарус
А у меня такая же улыбка,
И как у него,
И как у него,
Оранжевое настроение!
А кефир я допью ровно в 10.
А батон я доем чуть пораньше.
И перед сном,
И скажу перед сном,
И скажу: "Ах, мама, до чего хорошо!"
Бутылка кефира, полбатона...
Оранжевое небо,
Оранжевое солнце,
Оранжевая мама,
Оранжевый верблюд
Оранжевые песни
Оранжево поют!
Если идти в обратном хронологическому порядке, то первым стоит отметить Шахрина и группу «Чайф». Сложно не увидеть сходства между «Расп_здяем» и куда менее агрессивным, но таким же игриво-сибаритским «Оранжевым настроением». Герой этой песни тоже дистанцировался от всякого общества и теперь занимается откровенной фигнёй: строит планы на то, как быстро он расправится с бутылкой кефира и половиной батона, не скрываясь любуется на себя в зеркало и, конечно, выходит на балкон посмотреть на этот мир свысока (романтизм? да). Понятное дело, что Шахрин не заявляет явный протест, но картину мира он реализует ту же: лень – это не слабость, а роскошь и иногда даже самоцель. Именно поэтому всё равно, какое кино смотреть, – важна сама возможность и право отрицать целесообразность своих поступков.
Кто-то может назвать такое созвучие тем простым совпадением. Я не против. Но для меня очевидно, что в 1993 году двадцатилетний Шнур не мог пройти мимо однозначного хита бесспорно звёздного на тот момент коллектива, что он запомнил этот эстетический опыт, а потом отразил его в своих песнях. Более того, я хочу пойти дальше и высказать предположение, что своим «Расп_здяем» Шнуров отчасти спорил с Шахриным. «Чайфы» пели в 93 году о наступившей свободе от советских идеологических догм и от чувства долга, которое те прививали. «Ленинград» со свойственным ему постмодернистским пафосом иронизирует над этой свободой: её нет. Раньше, по мысли Шнурова, трудились во благо коммунизма, теперь ради «бабок и бабья», но суть от этого не меняется – общество представляет собой всё тот же бездушный поток человекочасов.
Однако пример с Шахриным – это всё-таки случай полемики, а не прямого заимствования. Поэтому мы двинемся дальше и переместимся на 11 лет, чтобы обсудить песни двух титанов русского рока, а впоследствии безусловных кумиров Сергея Шнурова.
Первым из двух хочется обозначить БГ. Его влияние на Шнура не подлежит сомнению, недаром в одной из песен тот называет себя «исполняющим обязанности Бориса Гребенщикова» (песня так и называется – «Я и.о. БГ»).
Конкретно в данном контексте уместно вспомнить песню «Аквариума» «Аристократ», которая вышла в свет на альбоме «Табу» в 1982 году.
О, они идут на зеленый свет
О, они идут на зеленый свет
Они не скажут им "нет"
Когда идут на зеленый свет
Я мог бы дать им совет
Дать им досужий совет
Но они знают, где масло, где хлеб
Когда они идут на зеленый свет
А я сижу на крыше и я очень рад
Я сижу на крыше и я очень рад
Потребляю сенсимилью, как аристократ
Я сижу на крыше
Я не вижу смысла скандалить со мной
Я не вижу смысла ругаться со мной
Я не вижу смысла даже ссориться со мной
Ты можешь ругаться со своею женой
Ты можешь ругаться со своею женой
Ты можешь скандалить со своею женой
А у меня есть свой собственный хой
Я не вижу смысла скандалить со мной
Я сижу на крыше и я очень рад
Я сижу на крыше и я истинно рад
Потребляю сенсимилью, как аристократ
Я сижу на крыше
Видимо, персонаж именно этого стихотворения научил неоромантических героев и их постмодернистских отпрысков смотреть на возню нормальных людей с высоты многоэтажного дома (любопытно, как этот пафос обыгрывает Шевчук в своём «Террористе», но сейчас это не в тему). Так вот, бэгэшный квазиаристократ сидит на крыше, потребляет сенсемилью, то бишь коноплю (не повторяйте за ним), и снисходительно отзывается о своих антагонистах, что они к досужему совету глухи. Слово «досужий» собственно означает «рождённый бездельем», но герой явно считает такой совет бесполезным не поэтому, а потому, что рабочий люд, спешащий за своим хлебом со своим маслом, не сможет просто наслаждаться жизнью.
И вот теперь, когда речь зашла снова о «безделье», нужно вспомнить альбом группы «Кино» под названием «45». Вышел он в том же 1982-ом, и содержал две (!) песни под названием «Бездельник» (это отсылка к тому воскл.знаку, да).
Гуляю. Я один гуляю.
Что дальше делать, я не знаю.
Нет дома. Никого нет дома.
Я лишний, словно куча лома, у-у.
Я бездельник, о-о, мама, мама, я бездельник, у-у...
Я бездельник, о-о, мама, мама.
В толпе я как иголка в сене.
Я снова человек без цели.
Болтаюсь, целый день гуляю.
Не знаю, я ничего не знаю, у-у.
Я бездельник, о-о, мама, мама, я бездельник, у-у...
Я бездельник, о-о, мама, мама.
Нет меня дома целыми днями
Занят бездельем, играю словами
Каждое утро снова жизнь, знаю, начинаю
И ни черта ни в чём не понимаю
Я, лишь начнётся новый день
Хожу, отбрасываю тень, с лицом нахала
Наступит вечер, я опять отправлюсь спать
Чтоб завтра встать, и все сначала
Ноги уносят мои руки и туловище
И голова отправляется следом
Словно с похмелья, шагаю по улице я
Мозг переполнен сумбуром и бредом
Все говорят, что надо кем-то мне становиться
А я хотел бы остаться собой
Мне стало трудно теперь просто разозлиться
И я иду, поглощенный толпой
Я, лишь начнётся новый день
Хожу, отбрасываю тень, с лицом нахала
Наступит вечер, я опять отправлюсь спать
Чтоб завтра встать, и все сначала
Совпадение двоякости бездельников и расп_здяев недвусмысленное, да и пафос очень схож. Напомню: тунеядство в Советском Союзе было не только общественно осуждаемым, но и уголовно преследуемым. Осуждён за тунеядство был Бродский в 1965 году, а перед олимпиадой в Москве властями была проведена операция «Трутень», в ходе которой из столицы были насильно удалены потенциально маргинальные элементы. О том, что к тебе, к праздно шатающемуся гражданину, могут подойти на улице и осведомиться, почему это ты ничем не занят, рассказывал БГ в другой песне:
Ко мне подходит некто с автоматом
и говорит: «А бежишь ли ты кросс?»
(композиция «Странный вопрос»)
И тут на тебе: я бездельник, о, мама, мама! Однозначная провокация в стране победившего пролетариата.
Тут, правда, стоит оговориться, что герой Цоя бессилен против толпы: в обеих песнях она его поглощает и несёт в неизвестном направлении. Единственное, о чём просит персонаж – дать ему право на индивидуальность: «хотел бы остаться собой». Шнур явно объединяет этот пафос и с той исключительностью, которую разыгрывал БГ, и с ироничной брезгливостью к «муравейнику» из одноимённой песни Цоя, и с протестным духом других песен обоих классиков.
И вот тут самое интересное. Оба этих рок-классика точно так же не изобрели этот образ «бездельника», а взяли его у других корифеев жанра.
Минуя некоторые спорные отсылки, требующие более скрупулёзного исследования, я выделю однозначного авторитета в сфере поэзии безделья и лирики лишнего человека – Сергея Есенина. Эта тема проходит лейтмотивом и по многим т.н. кабацким стихам маэстро, и по его «крестьянскому» творчеству, но хитом намба ван является стихотворение «Я обманывать себя не стану…» («Гуляка»).
Я обманывать себя не стану,
Залегла забота в сердце мглистом.
Отчего прослыл я шарлатаном?
Отчего прослыл я скандалистом?
Не злодей я и не грабил лесом,
Не расстреливал несчастных по темницам.
Я всего лишь уличный повеса,
Улыбающийся встречным лицам.
Я московский озорной гуляка.
По всему тверскому околотку
В переулках каждая собака
Знает мою легкую походку.
Каждая задрипанная лошадь
Головой кивает мне навстречу.
Для зверей приятель я хороший,
Каждый стих мой душу зверя лечит.
Я хожу в цилиндре не для женщин —
В глупой страсти сердце жить не в силе, —
В нем удобней, грусть свою уменьшив,
Золото овса давать кобыле.
Средь людей я дружбы не имею,
Я иному покорился царству.
Каждому здесь кобелю на шею
Я готов отдать мой лучший галстук.
И теперь уж я болеть не стану.
Прояснилась омуть в сердце мглистом.
Оттого прослыл я шарлатаном,
Оттого прослыл я скандалистом.
1922 г.
Параллели налицо. На месте бездельника – повеса, гуляка, на месте цоевского нахала – скандалист, а вместо возвышения над миром бесцельно трудящихся – противопоставленный им мир животных, естественный и гармоничный (ещё раз салют романтизму). И всё то же отрицание мёртвых душ: «средь людей я дружбы не имею». Стихотворение это в восьмидесятые было очень востребовано: в 1983-ем его адаптировала под попсу группа «Альфа» (и не только), поющая эту песню едва ли не до сих пор. Так что можно с уверенностью сказать, что и без Есенина шнуровский «расп_здяй» не стал бы собой.
Ну и наконец мы пришли в началу начал. Это, конечно, не родительский дом, но что-то вроде.
В одном из своих стихотворений сам Есенин без обиняков заявляет, на кого он равняется в своей тяге к контркультуре:
О Александр! Ты был повеса,
Как я сегодня хулиган.
(«Пушкину»)
Да, именно так. Можно бы и тут указать на промежуточные звенья, но я и так затянул пойду на свет, свет Солнца русской поэзии.
У истока разбираемого поэтического тренда стоит, конечно же, Александр Сергеевич Пушкин. Именно он сделал модным стремление не быть целесообразным, не отвечать запросам толпы, не становиться рабом хвалёной разумности, а быть естественным и стремиться к прекрасному. Примеров можно привести массу, но я остановлюсь на парочке фаворитов. Во-первых, на чрезвычайно крутом стихотворении «Не дай мне Бог сойти с ума…». Герой этого стихотворения хотел бы, вопреки названию, «расстаться с разумом своим» и именно затем, чтобы почувствовать себя свободным:
Когда б оставили меня
На воле, как бы резво я
Пустился в темный лес!
Я пел бы в пламенном бреду,
Я забывался бы в чаду
Нестройных, чудных грез.
И я б заслушивался волн,
И я глядел бы, счастья полн,
В пустые небеса;
И силен, волен был бы я,
Как вихорь, роющий поля,
Ломающий леса.
Но вот беда: если позволить себе такую роскошь, как свобода, то первое, что придёт в голову окружающим – лишить тебя её совсем:
Как раз тебя запрут,
Посадят на цепь дурака
И сквозь решетку как зверька
Дразнить тебя придут.
Слыхали: дурак отстаивает своё право на свободу! Где-то мы это сегодня видели, не так ли? Даже мотив святости человека, презревшего социальные законы, отразился тут: дурак становится великомучеником, а то и пророком, как в стихотворениях «Свободы сеятель пустынный…» или «Поэт и толпа»:
Не для житейского волненья,
Не для корысти, не для битв,
Мы рождены для вдохновенья,
Для звуков сладких и молитв.
А закрепить своё рассуждение о явной преемственности между поэтиками Шнурова и Пушкина я бы хотел стихотворением «Из Пиндемонти». Герой этого произведения отказывается от таких, казалось бы, общепринятых ценностей, как богатство, власть и даже свобода слова. Отвергая их филигранной аллюзией к Шекспиру, Александр Сергеевич предлагает свою альтернативу:
Иные, лучшие, мне дороги права;
Иная, лучшая, потребна мне свобода:
<…>
Никому
Отчета не давать, себе лишь самому
Служить и угождать; для власти, для ливреи
Не гнуть ни совести, ни помыслов, ни шеи;
По прихоти своей скитаться здесь и там,
Дивясь божественным природы красотам,
И пред созданьями искусств и вдохновенья
Трепеща радостно в восторгах умиленья.
Вот счастье! вот права…
То есть А.С. напрямки заявляет: мой идеал – шляться где попало, ни перед кем не отчитываться и, по сути, ничего не делать, если не хочешь, – вот счастье! О, мама, мама…
Таким образом, наш якобы нигилист Шнуров своим отрицанием пушкинского авторитета сам себя кусает за хвост. Что бы Сергей Владимирович ни говорил о «нашем всём» и уж тем более о «нашем не всём», он знает, чьи уроки надо прилежно повторять, и уж тем более знает, кто в русской поэзии первый и главный расп_здяй.