Прогулки и природа
Наступило новое утро лагеря. Снова, весь лагерь поднимала ото сна труба нашего трубача (на фотографии первый справа во втором ряду сверху). Частенько наша ударная группа ходила умываться, выше по течению реки, за холмок с родником. Напившись сначала кристально чистой и вкусной воды, потом умывались и чистили зубы прямо в реке, замутнив слегка её прозрачные воды.
Иногда утро задавалось прохладным, сырым и туманным. Тогда было особенно свежо и бодро умываться в речке, от которой тогда шёл пар и вкусно пахло рекой. В речке светились и переливались полупрозрачные кремешки с оттенком розового и зелёного цветов. блестящими шарами перекатывались чёрные обсидианы, виднелись пёстрые граниты и в белую и зелёную крапинку камни породы габро. Меня эти камни манили, как Аладдина рубины и сапфиры в волшебной пещере; и я набивал ими свои карманы школьных серых форменных брюк.
Рядом, в двадцати метрах от холма с родником виднелся пионерлагерь от завода Армэлектро, но вход туда нашим руководством для нас был строго запрещён. Да мы и не стремились особо туда, нам у нас больше всего нравилось. Один раз нам разрешено было туда сходить, занять у их оркестрантов пробки для клапанов духовых инструментов, у наших ребят она закончилась, и я с ними туда увязался.
В июне было ещё прохладно, особенно первые две недели. Часто шли дожди и град бывал размером с голубиное яйцо. Помню, как град застал нас гуляющими у кустов шиповника, и как мы, накрыв голову своими майками и рубашками бежали прятаться в наш дом с арками, а град нещадно лупил по нашим спинам, а стоящие на лоджии смеялись над нами. Потом особенно приятно было гулять после дождя по холмам и террасам, спускаться по тропинке к речке и там видели, как в зелень луга, освещённого солнцем, на том берегу, упиралась одним концом яркая радуга. А как в лагере всюду цвели в июне кусты шиповника, распространяя по вечерам на всю окрестность яркий аромат роз. Многие не удерживались и срывали эти розочки и ходили по лагерю вдыхая их аромат.
Однажды, мы, барабанщики, ласковым ранним утром, не пожелав быть на утренней линейке и сидеть в закутке для оркестра на плацу - тихо вышли в окно и лесом пошли к ручейку лесному, который обнаружил намедни наш прима-барабанщик Вовка. Умылись там в ручье и сели отдыхать на травке. Но так как мы были на виду, и старшая пионервожатая просекла наше ударное отсутствие в оркестре и сделала нам троим серьёзное внушение, после которого мы с линейки больше не сбегали.
У нас было интересное двоевластие. Пионеры. Согласно лагерной дисциплины должны были подчиняться вожатым лагеря, но оркестр был самостоятельной организацией, с музыкантами далеко не пионерского возраста. И если руководство оркестром в лице Ерванда пожелает податься на пикник или в поход по горам всем оркестром, то и действовали автономно, никого не спрашивая. Старшеклассники оркестра и иже с ними взрослые музыканты до того обнаглели, что ни у кого не спрашивая разрешения бродили по окрестным лесам и горам как чалдоны, презрев все лагерные порядки.
Каждый из молодых «дубков», срезал себе по дубинке, красиво очистив от коры, и ходили красуясь, как Кудеяры, атаманы-молодцы. Я себе тоже такую дубинку захотел и даже присмотрел в лесу подходящий дубок. Дубинка нужна была для удобства ходьбы и отбиваться от змей и полозов, которые в изобилии водились в лесу, подальше от лагеря. Приносили в клетке огромного полоза вожатые, и мы рассматривали, собравшись вокруг клетки. Ужей я боялся, а вот мелких, серых змеек, прохладных, пропускал их между пальцев, играясь и отпускал их дальше. Почему-то мы их не боялись, хотя до сих пор не знаю, что это были за змейки, может молодые ужата, а может полозы.
Но видимо пожаловался старшей вожатой на наших музыкантов лесник; и мне вожатая выговаривала при встрече, что недовольна некоторыми нашими музыкантами, которые плохо себя ведут. В конце концов пришлось ей применить власть и серьёзно поговорить с Ервандом Согомоновичем, и указать на нежелательное поведение наших ребят и в наказание запретила оркестрантам смотреть фильмы по воскресеньям в столовой.
Ерванд собрал нас всех и строго сделал внушение, чтобы по лесу не бродили, и дубинки свои выбросили, а кино нам, юным барабанщикам, смотреть хотелось, но зная о запрете, мы сидели, как воробышки на парапете мостика перед входом в столовую, и как немое кино, сквозь окна смотрели на экран, наказанные за грехи старших товарищей. В тот день показывали фильм «Старик Хоттабыч».
Старшая пионервожатая увидела нас, сидящих на перилах, улыбнулась и сжалившись над невинными, позволила нам троим смотреть кино. Фильмы нам привозили – черно-белые копии на армянском языке, чтобы смотрели дети на родном и понятном им языке. Я понимал, и мне было без разницы. И показывали нам такие фильмы: «На графских развалинах», «Тимур и его команда», «Кочубей», «На дальних берегах», «Мамлюк».
Старшие ребята, которым было от 18 до 33 лет могли выезжать в город и соседние сёла, где жили их родственники. У баритониста Эдика был мотоцикл с коляской «Восход», на нём и выезжали из лагеря, и один раз привезли два баритониста для всего оркестра гостинцев: деревенского овечьего сыра, лаваш и сладостей – виноградную пастилу и тту-лаваш (кислый лаваш) - вяленую мякоть алычи и поделили поровну всем музыкантам оркестра. Радости было…
Вдоль опушки леса были осажены кусты красной смородины, и мы обрывали эти, ещё зелёные ягоды, морщились, но ели. К началу августа она начала только поспевать. Приезжал навестить своего брата альтиста, студент военного муз. училища, который иногда в нашем оркестре играл на свирели (маленькой флейте, может она по-другому называется, не знаю). Узнав про смородину, он стал собирать в бутылку розовые уже ягоды для своего младшего братишки, и мы ему в этом все помогали. Говорил: - Пусть Сашка поест. Он за свою жизнь никогда смородины не ел.
Приходил ко мне в гости из пионерлагеря КАНАЗ сын нашей знакомой, Алик, приносил мне нарванной им по дороге смородины. Мы с ним побродили по лагерю, я показывал ему все наши достопримечательности и проводил вдоль леса до его лагеря.
Иногда я заходил в гости в кабинет к старшей пионервожатой. У неё интересно было. Стояли на столах созданные пионерами ландшафты из мха, шишек и грибов, висели картины маслом, написанные и подаренные ей пионерами, скульптуры из пластилина, и особенно меня у неё интересовал большой аквариум, где среди камушков жила мышка полёвка и две небольшие змейки – коричневая, которая шипела чешуёй сворачиваясь спиралью и серенькая, подобная той которую я держал в руках. Увидев мой интерес к обитателям аквариума – сказала, что животных ей пионеры приносят, и что потом она их, мышку и змеек выпустит на волю. Я тогда подумал, что не так-то уютно себя там должна чувствовать мышка при соседстве с двум змейками.
А как-то папа привёз по моей просьбе головку чеснока и мальчишки выпросили у меня чесночин, чтобы самим поесть хлеб, натёртый схтором, соскучились по чесночку. Потом старшая пионервожатая у меня спросила, не я ли одарил её ребят чесноком, что от всех теперь чесноком пахнет. Я честно признался и заверил, что чеснока у меня больше нет.
Наши старшие товарищи приехали с полностью оснащёнными удочками, лесками зелёными и серыми под цвет воды и часами сидели на горбатом мостике, свесив с брёвен ноги - ловили рыбку. Большая рыба к ним на крючок не шла, а всё боле мелкая с пол ладони. Трубачу родители привезли по его просьбе аквариум, и он, наполнив его речной водой, запускал туда пойманные рыбки, но вода вскорости протухла и пришлось оставить ему эту затею. Но вышли из положения, когда повар Амик наполнил свой садок водой, стали сбрасывали свой живой улов туда, и там много к августу уже плавало рыбы.
И мне загорелось довить рыбу и попросил папу, когда он приезжал меня навестить, привезти удочку. Купил он только ко леску, поплавок с грузилом, без удилища. Удилище я сделал, срезав ветку с орешника и сколько не бродил вдоль берега, пытаясь поймать рыбу, она клевать не желала. Или рыбак я плохой, что вернее, или удочку не так как надо смонтировал или наживка – худосочные червячки, которых я находил в песке у реки - рыбе не подходили, а больших, дождевых я боялся брать в руки.
Потом мне в компанию прилепился пацан, которому тоже захотелось рыбу половить, и я поделился с ним удочкой. У старших он боялся просить, они бы отказали, да ещё щелбанов бы надавали, а у ровесника что ж не попросить. Так мы вдвоём и ходили меж ракит и смотрели на поплавок. Ах, воскликнул паренёк, - сорвалась. Я не видел, чтобы там что-то срывалось, но в поддержку - сказал ему: - Да, жаль. В конце концов надоело мне «ловить» эту рыбу, и я подарил парнишке удочку.
Но те рыбаки, что на мосту сидели, стали совершенствоваться в рыбалке – получалось у них даже по три рыбки выуживать, привязав дополнительные поводки и обнаружили, что местной рыбе особенно по нраву опарыши, которые в изобилии водились на дохлой корове, валявшейся на той стороне реки. Зачем она пришла помирать из деревни к реке, мы не знали, но с трубачом Игорем Чаленко по кличке Чалош первыми нашли эту корову, тогда ещё со вздувшимся животом, потом с лопнувшим, развороченным.
Хорошо не при нас она лопнула (простите за такой натурализм). На кроваво-красном нутре и стали ползать те самые белые опарыши, что так пришлись по вкусу местной рыбе. Гадко было, но мальчишки, прознав про корову, с интересом пялились на коровьи внутренности над которыми роем летали чёрные мухи - чанджи по-армянски. До руководства лагерем наконец дошло, что за рекой лежит дохлая корова, и давно, и что пионеры пользуют её для выращивания опарышей для рыбалки. Корову, конечно убрали.
Там, в пойме реки, мы часто гуляли с Игорем и изучали природу (я его давно знал, учились мы с ним вместе в первом классе, потом мать его устроила в интернат). В июне вода ещё не совсем сошла и бурно текли по пойме ручейки и тихие ерики. Стояли, постепенно высыхая глубокие ямы, бывшие речные омуты, в которых во всех своих ипостасях жили, плодились, развивались от висящей в омуте сетями икры в мелких личинок, прытких головастиков, маленьких, но уже сформировавшихся лягушат, и крупных лягушек.
В глубоких лужах вода была прозрачна и до дна освещалась солнцем, и нам хорошо была видна вся эта бурлящая живность. Мы ловили их руками, рассматривали внимательно в ладонях и снова отпускали в омут. Ходили по пойме, перепрыгивая через ерики и протоки и однажды увидели крупную рыбу, стоявшую на мелководье. Загорелось нам поймать её руками. Фиг вам! Шмыг, и так мы её и видели. Всё-таки была крупная рыба в реке, да видать, тоже на дальний кордон ушла. Мёдом там им намазано, что ли? Нет, просто нас там нет.
Стали дальше с Игорьком изучать природу, а точнее жизнь муравьёв. Перевернём крупный камень и наблюдаем, как быстро муравьи начинают переносить от нас вглубь муравейника белые муравьиные яйца, похожие на рис. Смотрели, как бегают ещё белые не успевшие обзавестись крепким хитиновым панцирем муравьи. Мы аккуратно возвращали камень на прежнее место. Там же в пойме увидели как-то маленьких телят, которых вывел попастись на травке пожилой дедушка из соседнего неподалёку от лагеря села Ахавнадзор. Мы, городские, впервые увидели таких умильных, крохотных детёнышей коровы.
Потом меня Игорь подбил слазить на высокую гору, что напротив лагеря возвышалась своими тремя вершинами. Я и сам мечтал там побывать, да страшновато было одному, без компании туда взбираться. Я был домашним мальчиком, меня с братьями мама не отпускала дальше двора, а Игорь в отсутствии матери (работала она на заводе) где только не бывал, и на речку бегал с мальчишками купаться и по пещерам в обрывах у реки лазил и за персиками в колхозный сад, что там сторож из берданки солью по ним зарядил, и они соль в попе вымачивали в реке, чтобы не разъедала ранки. Не в пример мне парень был, - видал виды. Лазили мы по горе, изучали скудную растительность, колючую траву. Между пористых камней вулканического происхождения, не видимых снизу порскали ящерки коричневого и зелёного цвета.
Игорь их ловил и клал под майку, и они ползали там, пытаясь выбраться. Некоторые ящерицы при ловле их, отбрасывали свой хвост и убегали. Я все время переживал, а не ищут ли нас в лагере, всё-таки давненько мы ушли, но Игоря это не волновало, но я поторопил-таки спуститься его с горы. И не зря я волновался, нас двоих искал Ерванд Согомонович, и когда увидел нас, то дал затрещину (чапалах по-армянски) Игорю, так как уже отчитывал его за самостоятельные походы в гору, а мне строго высказал, что если повторится подобное, то он обязательно напишет моему отцу о моём поведении. Я стоял, понурив голову и мне было очень стыдно.
Ещё не всё о рыбе было сказано. Прознали где-то наши ребята что из озера Севан в реку Раздан и в Мармарик вошёл косяк крупной рыбы Когак и решили они подорвать косяк разом где-то взятой шашкой (вот, что значит не быть рядовым пионером, а вольным «казаком» в лагере). Взрыв я слышал, и даже принимал коллективное участие в собирании оглушённой рыбы по заводям реки. Набрали большую корзину крупной рыбы и отдали повару Амику, чтобы он всю её пожарил и себе оставил поесть за работу. Всем оркестром держа большое блюдо с ворохом жареной рыбы, перебрались через речной ручей и там, в лесу, на лужайке, расположившись в кружок ели с аппетитом эту жареную рыбу. Каждому по три крупные рыбины досталось. И ведь никаких клещей тогда не было, - одни безобидные зелёные кузнечики да жуки-солдаты.
Шашлык на лысой горе
Видимо, в лагере, по плану был заложен поход отрядами на природу с приготовлением шашлыка, и на наш оркестр выделили уже подготовленное целое ведро мяса, пересыпанное луком и перцем. Сам видел, как выносили это ведро с мясом из погреба-ледника наши старшие товарищи. Ещё вечером было решено следующим утром пойти на шашлык обязательно на лысую гору, которая отсвечивала своей жёлтой вершиной к юго-западу от лагеря. Наши чалдоны уже туда ходили и это место всем нахваливали, что, если и идти куда-то, так это только на лысую гору.
Прошлый раз в прогулку с дубинками, с взрослыми ребятами увязался Вовка-барабанщик. Захотелось и ему побродить по лесу. На обратном пути он устал и канючил всю дорогу, что у него ноги болят. Так надоел ребятам, что они бросили его для бодрости в заросли крапивы. Всюду они были, наши старшие товарищи, всюду они хаживали. Вот и решили, что идём на лысую гору.
Дорога на гору шла через лес, дивный лес, который мне потом долго снился в волшебных снах, но всё в гору и в гору. По дороге встретили дедушку-лесника. Он спросил, куда мы все идём, и старшина наш, флейтист и кларнетист Володя Маркарян ему всё объяснил, и дедушка, удовлетворённый ответом, пошёл вниз своей дорогой. А лесная тропа всё круче и круче вела вверх. По дороге, справа, в кустах, встретили небольшой отряд пионеров с вожатой, они там, на полянке выбрали себе место. Мы, молодняк наш, им заявили, что мы подальше заглянем, аж на самую лысую вершину. Заявить-то заявили, но стали вскоре уставать – ноги болели без привычки. Стали попадаться красные, пахучие цветы дикой гвоздики, и мы собрали букет для жены нашего дирижёра (он собирался ехать в Ереван, так как у жены его скоро День рожденья). Попадались по пути корявые сухие ветки, покрытые красными грибами трутовиками. Было в лесу очень красиво. Это был не северный лес, а южный, у которого своя мягкая прелесть.
До вершины оставалось всё ближе, а гора становилась всё круче, и идти мне было уже совсем невмоготу, и я пошёл по просторной, ровной поляне, покрытой пёстрыми цветами. Старшина Вовка предупредил меня, что так выйдет путь длиннее, и потом трудней будет взбираться по скалам, но у меня так болели ноги, что были приятно дать им отдых, пройтись по прекрасной поляне. Наши уже подходили к вершине. Малявки вроде меня, тоже отставали – барабанщики с тарелочником, кто же ещё.
Вова оказался прав, появились небольшие скалы и пришлось мне по ним карабкаться, но вот она – вершина. Макушка горы была в сухой и жёлтой траве, нам по пояс, оттого и гора издалека казалась лысой. Взрослые парни во главе со старшиной, - Вовкой кларнетистом стали ломать ветки сухих деревьев и разжигать костер на свободном от травы месте. Пока ребята занимались костром, мы смотрели на роскошные виды с горы. К северу еле виден был флагшток лагеря с флагом, а к югу раскинулись изумрудно-зелёные горы, поросшие лесом. Вовка Маркарян сказал нам, что там, на юго-западе, за лесом, находится Цахкадзор – курортное место.
Когда костёр прогорел и уголья дымились сизым дымком, нам всем выдали по 8-9 кусочков мяса и все стали рвать веточки, обдирать кору и нанизывать на них кусочки мяса. Ветки были нашими шампурами. Выкладывали мясо на уголья, время от времени поворачивая, обдували для дыма листочками. Мясо вкусно пахло и шашлыком, и дымом, и золой костра. Неповторимый, надолго запомнившийся аромат. Хорошо прокопти мясо, стали есть. Мужики купили где-то белого сухого вина и нам, малышам, чтобы не обидеть, - дали немного пригубить, грамм двадцать пять.
Погуляв, покутив на свежем воздухе, на самой верхотуре горы, обдуваемой всеми ветрами, поев шашлыков, решили возвращаться, предварительно, известным мужским способом затушив костёр, пошли вниз. Спуск был гораздо легче подъёма. Мы снова рвали гвоздики и по волшебно-красивому лесу спускались в лощину. Показали всем те заросли крапивы, где искупали прошлый раз Вовку барабанщика; спросили у него, не обвалять ли ещё, понравилось ли ему в прошлый раз? Вовка надулся и не ответил. Уставшими, но довольными пришли в лагерь, и барабанщики с тарелочником устало развалились на полянке, с ароматной чиной и мышиным горошком, лежали на спине и смотрели на проплывающие в небе облака.
Баня
В конце июня мы, мальчишки, были все чумазые и в речке плавать ещё нам не разрешали, так как воды реки были ещё холодными, и решило руководство лагеря устроить нам баню.
Была оказывается и баня в лагере с топкой на улице и печью, посредством которой и топили баню. Рядом стояла большая бочка с соляркой, к которой мы принюхивались в своё врем я и совали пальцы, открыв откидной люк.
Сначала искупались старшие ребята оркестра, потом в натопленную комнату запустили нас, мальцов. Мы наливали в оцинкованные тазики горячую и холодную воду – намыливались и обливались с ног до головы этой водой. Обливались в шутку, конечно, и холодной водой, но прекрасно искупались в протопленной сухим паром бане, румяными и чистыми вышли на свет божий.
Снова о столовой
Утром следующего дня нам на завтрак поставили на стол полную тарелку варёных яиц – ешьте кто сколько сможет. Мы вспомнили, как во дворе на Пасху играли в игру, у кого твёрже будет яйцо. Кто разобьёт кончик, тому трофеем и яйцо перепадает – стали также, поделив яйца играть в эти игры. Вспомнилось ещё, как в прошлом году на Пасху, у 16-го дома Вовка барабанщик играл с ребятами на яйца. Он зажал в руке крашеное деревянное яйцо и бил у всех яйца и выигранные яйца спрятал под майку и пошёл домой. Но ребята подлог заметили и Вовчик получив от всех крепких люлей, выплюнул нажёванное яйцо и все трофейные яйца на землю скинул, и тогда гнали его за три двора взашей.
Если снова рассказывать о столовой, то стоит вспомнить забавный случай с пареньком, который отказывался в тот день есть то, что ему предложили – борщ и макароны в подливке - мацонь с чесноком толчёным. Не захотел и всё, как я хаш в прошлый раз. На его беду в столовую зашёл директор, посмотреть, как пионеры принимают пищу. Спросил: - Как вы, детишки, кушаете хорошо? – Да! хором ему ответили. И тут он увидел паренька, который даже не притронулся к еде. – А ты, почему не ешь? –Не хочу. – Как это не хочешь, надо есть, знаешь, что у нас с такими раньше делали? Ешь, а не то на голову вылью. – Не буду есть, заупрямился паренёк. Тут директор принял радикальное решение. Он рукой зачерпнул борщ и вылил парню на голову (остыл борщ уже), размазав по макушке, а макаронами с мацонью и чесноком обмазал мордяху парня и послал его умываться. Больше таких случаев не было. Я тогда поёрзал плечами, вспомнив как я отказывался от хаша и слава богу, что тогда директора не было.
На речку!
Когда часты были туманы и дожди, и вода в реке была всё ещё холодной, разговоров о плавании в реке не было. Но в конце июня частенько упрашивали разрешения макнуться в реку (уж очень река манила), но нам всё не разрешали. Но в первых числа июня, может на праздник Вартанор, когда все друг друга обливают водой в городе, Ерванд разрешил пойти вместе на речку и все закричав ура, побежали, скидывая с себя по дороге портки, к реке. Я, ранее никогда не бывавший в реке, боялся воды и не хотел идти купаться, спрятался от всех под кроватью, чтоб не увидели и не увлекли силком. Но меня нашли, и вчетвером выковыривали из-под кровати, вопящего, что не хочу в реку! Чем узум! (Не хочу!), но таки отвели, пытавшегося удрать от них, к реке. Старшина Макарян меня корил, посмеиваясь: - Вот ты говоришь – я Боря, я Боря, а в речку зайти боишься. Какой же ты после этого Боря?! Устыдили – вошёл в реку. Что ж… совсем и неплохо оказалось. Вода была тёплой, ласковой. Плавать я не умел, а только держась за берег бултыхал в воде ногами. Так же поступал не умеющий плавать Гагик, наш барабанщик. Вовка Маркарян попытался было научить меня плавать и затащил на глубину и пару раз, когда отпускал меня – стал я тонуть, как топор, и под водой в панике открыв глаза, увидел сквозь оливкового цвета воды реки голубое небо и кажется маленькую рыбку. От паники и боязни утонуть у меня начался спазм дыханья и Вовка оставил попытку научить меня плавать. Так же и двоюродная сестра в августе 1962 года пыталась учить меня плавать в море и такой же спазм меня там накрывал. Страх воды у меня видно на генетическом уровне. Видно в прошлой жизни я не раз тонул. До сих пор не умею плавать и глубины боюсь, хоть она и манит.
Потом я осмелился перейти речку от одного берега к другому. В том месте, где был пляж, речка узкой была, - метров пять шириной. В самом глубоком месте, мне, мелкому, вода по горло была. Между пальцев ног струился нежно речной песок, и я потихоньку переходил туда и обратно. Те, которые хорошо умели плавать – уходили из этого «лягушатника» в сторону, где Мармарик широко и раздольно раскинулся, - плавали там, резвясь. Белой завистью завидовал я ребятам, умеющим плавать.
В середине июля вожатые и работники лагеря перегородили крупными камнями реку, сотворив плотину, оставив только бурный проток с правого берега. В этот проток наши парни по очереди ныряли как парашютисты из самолёта и поток вертя их уносил за три метра, и там они выбирались на берег и повторяли понравившийся манёвр. Мы, мелкие, стояли и смотрели на подвиги старших, и корили себя, что слабо нам такое будет повторить.
В солнечные дни мы, барабанщики, любили полежать на песочке и позагорать, принять солнечные ванны. Всё было бы хорошо, если бы только не доставали нас слепни – эти серые, мохнатые обрубки с переливающимися всеми цветами радуги фасеточными глазами. Гады, больно, как будто прикоснулся кто-то угольком раскалённым, так больно жалили наши спины. Приходилось пока двое лежат на песке и нежатся, третий товарищ отгоняет нахальных мозов (мозами именовались по-армянски эти твари). Потом менялись ролями, и только так, можно было спокойно полежать и позагорать. Ещё хорошо подходит армянское слово чанж к чёрной, косматой, жирной, крупной, наглой и развратной мухе (как я её?) и совсем не подходит к серой, мелкой, вежливой комнатной мушке, которую паучок в уголок поволок. Тоже, эти чанджи крепко надоедали нам вместе с мозами. Вот почему Пушкин лета не любил, всё от них, - от комаров да мух.
В воде водились и другие животные кроме рыб и лягушек. Однажды, проходя мимо реки я увидел вблизи берега водного скорпиона. Существо это страшное, но не ядовито, и совсем безобидная тварь, но вид у неё тот ещё – чисто скорпион. После этого я с острасткой заходил в воду и позже с Игорем лазили в воду исключительно в обуви. У меня были кожаные ботинки, а у Игоря резиновые с брезентовым верхом тапочки, которые он каждое утро начищал зубной пастой. Понравилось ходить в обуви по дну реки – камни не резали ноги, приятно было, как прохладная водичка в жару омывала ноги. Увидев это дело наш старшина Вовка Маркарян и сказал мне: - Что же это ты Боря обувь портишь, они же в негодность придут, а отцу покупать новые?
Когда пришёл в палату и просох, Вовкины слова подтвердились. Кошики (башмаки по-армянски) мои залубенели и стали корявыми, как пластмасса. Но ничего, растоптал и снова в реку залазил и не жалею сейчас нисколько. Есть что вспомнить.
Борис Евдокимов