Несколько лет я преподавал литературу в Школе-студии МХАТ и бережно храню записи занятий с пометками на полях. Все-таки учить театральных художников, сценографов, продюсеров — ни с чем не сравнимый опыт, они видят в литературе что-то такое своё, чего я не увижу никогда.
Вот одна из записей о том, как морозным вьюжным утром мы читали со студентами Мандельштама.
Задание было такое: я дал ребятам шесть стихотворений без дат, чтобы они объединили их в три группы (по два) и не только объяснили свой выбор, но и расположили собранные двойчатки хронологически. И придумали этому поэту историю (или мифологию) развития. Как если бы мы нашли отрывки из неизвестного античного автора и пытались бы выстроить их в линию — от чего и к чему шел.
Надолго зависли над двойчаткой «Я не увижу знаменитой Федры» и «Золотистого меда струя из бутылки текла». Как все-таки видно художников: их заинтересовал мотив полотен и тканей. «Как эти покрывала мне постылы...» — говорит Федра. И как будто откликается на это герой стихотворения: «Мощная завеса/Нас отделяет от другого мира;/ Глубокими морщинами волнуя,/ Меж ним и нами занавес лежит... Я опоздал на празднество Расина!».
Покрывала, занавеси по-своему несносны и ему, и ей. Они закрывают нечто, создают границу, которую не перейти, становятся завесой. И перспектива вроде намечена: современность — эпоха старинного, прокопченного театра Расина — грек, которому не стоит видеть наши игры — но кажется, что барьеры непреодолимы, вернуться нельзя, занавес между эпохами опущен.
«Как ресницы, на окнах опущены темные шторы» и во втором стихотворении. Но там удивительным образом границы проницаемы. Смотрю на виноград Тавриды — вижу науку Эллады и древнюю битву. Сейчас и здесь служат Бахусу, греческий дом, в котором «любимая всеми жена... вышивала» (на самом деле, ткала), подозрительно похож на крымский дом, где «в комнате белой, как прялка, стоит тишина». И опять повсюду это прядение, ткачество, вышивание. И финал про корабль, «натрудивший в морях полотно» — то ли парус намозолил, то ли пенного следу наткал.
«И кажется, — сказали мои художники, — что Пенелопа ткала (пряла, вязала, вышивала — не важно) и Одиссей «трудил в морях полотно» как бы навстречу друг другу, как путь, который сомкнулся в финале. Всё со всем связалось, нет границ».
При этом мир в обоих стихотворениях устроен сложно — и сложно и красиво тянет о нем говорить. Почему «виноград, как старинная битва, живет?» «Пластические массы гроздий, — сказала одна студентка, — похожи на тела на античных барельефах». И мы немного помолчали, как бы давая этой полновесной фразе проплыть мимо нас.
«Виноград превращается в вино, умирая, получает новую жизнь. Так же и античная битва: она сначала кипит и живет, а потом превращается в вино памяти» — сказала вторая студентка, и мы опять помолчали, провожая и эту фразу. Почти как герои стихотворения — «и через плечо поглядели». Неспешно, со всеми ударениями пятистопного анапеста, даже на безударном предлоге «через». Если бы за окном не метелил Камергерский, мы бы молча вышли «в огромный коричневый сад» и стали смотреть, как «воздушным стеклом обливаются сонные горы», а по направлению к ним медленно плывут наши слова.
В этом сложном мире мандельштамовских стихотворений у героя какие-то особенные собеседники. Сосед по театральному креслу может сказать: «Измученный безумством Мельпомены, я в этой жизни жажду только мира» (представьте себе эту сцену в реальном театре — как вы на такого соседа отреагируете?). К спутникам, пошедшим смотреть виноград (в быту — явно для того, чтоб проверить спелость на предмет поесть), можно обратиться с такой речью: «Я сказал: виноград, как старинная битва, живет, где курчавые всадники бьются в кудрявом порядке». И они разделят с тобой это сложное видение-переживание.
А на дворе лето 1917 года, какое-то огромное накануне. Очень скоро все это сложное рухнет в пропасть, со всеми Мельпоменами, Федрами, Элладами и Пенелопами. Останется только просить «на лестнице колючей разговора», «в бородавчатую тень скользить к обледенелой водокачке» и падать в «мерзлый деревянный короб».
И если и встретится тексте какой-то намек на соединительную ткань бытия, то это будут «чулки лающих переулков»... Как далеки эти чулки от бирюзовой вуали, небрежно брошенной на стуле, из раннего стихотворения! «Она испытывает лето», эта вуаль. «Как бы нетронута зимой».
Мы с моими студентами, зимой все-таки тронутые и побитые, читая стихи, тоже немножко испытывали лето, таврический мандельштамовский август.
Если вы хотите побывать вместе с нами на нескучных уроках литературы, увидеть новое в привычных школьных произведениях, посмеяться и задуматься над случаями из учительской практики, вместе с детьми пройти путь понимания сложных текстов, подписывайтесь на мой канал.