Творчество большинства поэтов подразумевает особый поэтический язык, без понимания основ которого интуитивное восприятие конкретного произведения может быть затруднено. Иногда нам этого и не надо: мало кто разбирается, почему судьбою любим тот, кто падёт опалённым звездой по имени Солнце – ну и пофиг, Цой жив, то есть неизменно трогает наши сердца.
Однако зачастую нам сложно вообще увидеть в стихах не то что красоту, а просто какой-то смысл, если поэтика, эстетическая концепция автора нам непрозрачна. При этом сам творец редко специально нагоняет какой-то туман – нет, он свой язык тоже мучительно ищет в первую очередь для того, чтобы найти свой путь к истине.
Такой путь Осипа Эмильевича Мандельштама мы проследим в стихотворении «О свободе небывалой...»
Оно опубликовано во втором издании сборника «Камень». Сборник этот издавался три раза, каждый раз – с существенными изменениями, так что это как бы три сборника, объединённых одной темой – темой строительства мировой культуры и самостроительства – созидания своей личности. Именно поэтому так часто встречаются в сборниках стихотворения, посвящённые архитектуре храмов («Notre Dame», «Айя-София») и городов («Поговорим о Риме — дивный град!..», «Царское село»), поэтому же так часто звучит тема закона, будто высеченного на камне вечности – общего принципа существования вселенной. В этом смысле любопытны соседние со «свободой небывалой» произведения (у поэтов Серебряного века сборники – чётко продуманные единства, там каждый знак продумывается, не то что порядок стихотворений). Так вот, в предыдущем – «И поныне на Афоне...» – говорится о монахах-«имябожцах», то есть таких, которые молятся только называнием имени Бога – так они находят универсальную молитву, замену всем. Вероятно, именно эту идею подхватила героиня Джерома Д. Сэлинджера Фрэнни (рекомендую к прочтению повесть «Фрэнни и Зуи», там повсеместны отсылки к русской культуре). А в сразу следующем за «свободой небывалой» очень знаменитом стихотворении «Бессонница. Гомер. Тугие паруса...» утверждается:
«И море, и Гомер — все движется любовью», –
то есть любовь является универсальным принципом существования мира.
Однако вернёмся к стихотворению, которое мы собирались разбирать.
О свободе небывалой
Сладко думать у свечи.
– Ты побудь со мной, сначала,
– Верность плакала в ночи.
– Только я мою корону
Возлагаю на тебя,
Чтоб свободе, как закону,
Подчинился ты, любя…
– Я свободе, как закону,
Обручен, и потому
Эту легкую корону
Никогда я не сниму.
Нам ли, брошенным в пространстве,
Обреченным умереть,
О прекрасном постоянстве
И о верности жалеть!
1915
Указанный год – второй год войны, это важный внетекстуальный контекст. Мандельштам, как многие, пережил восторженное отношение к войне, поэтому для него актуализируются мотивы долга, который при этом из гражданского вырастает в универсальный, космический принцип. Космос в разбираемом стихотворении представлен в образе «пространства», в котором человек «брошен». В этом вакууме обречённости умереть – в любой момент и по любой причине – и можно, казалось бы, найти «свободу небывалую», неограниченную прежде всего вопросами нравственности (что очень созвучно дилемме Ивана Карамазова: если бессмертия нет, то всё дозволено). Но не тут-то было.
Стихотворение построено на антиномиях, на парадоксах. Лирический герой, задумавшись «у свечи» (аллегория молитвы, надежды в противовес окружающей тьме), слышит жалобы верности, которая в свободе видит и соперницу, и подругу. Её требование такое: прежде чем думать о свободе, прими корону верности, а потом уже свободе «подчинишься». Что же мы видим? Антонимы свобода-верность, свобода-подчинение становятся одновременно и синонимами.
Для такого лексического приёма можно подобрать термин — ближе всего будет «контекстный синантоним». Но ниишный подписчик придумал термин покруче — амбоним. Эдакий амбивалентный антоним — мне этот вариант тем более симпатичен, что «амби» означает «кругом», а символ круга ещё проявится в нашем анализе.
В общем, амбонимы — это имба, поехали дальше.
Что позволяет понятию «свобода» стать тождественным своим антонимам — «верности» и «подчинению»? Несомненно, это категория выбора. Выбор в пользу служения долгу (верность) является высшим актом свободы (эту идею Манедльштам воспринял из трудов и из самого образа Чаадаева, который проповедовал одновременную верность идеалам свободы и своему народу, какие бы политические коллизии тот не терзали. Актуалочка и в эпоху Чаадаева, и Мандельштама, и в наше время). Именно воля, способная сама себе задать систему координат в мире, лишённом ориентиров (в том самое инфинитном «пространстве»), и является одновременно и свободой, и долгом.
Парадокс усиливается тем, что этот свободный выбор имеет единственно возможный вариант, а акт воли состоит в том, чтобы только осознать это. Именно поэтому Мандельштам использует метафору «обручён» – сравнение с церковным обменом кольцами вводит символ круга как ограничителя и как бесконечности одновременно — то есть обручение тоже становится амбонимом (круг замкнулся :))). Хотя точнее будет «контекстуальный энантоним».
Тут хочу обратить ваше внимание на грамматическую аномалию. Вопреки норме сочетаемости «обручиться с кем-то» Мандельштам пишет: «Свободе, как закону, обручён». Дательный падеж без предлога (кому? чему? – свободе) в русском языке имеет значение направления действия (дать кому-то, сказать кому-то) или объекта чувства (рад чему-то, сочувствую кому-то). Поэтому свобода, которая ограничивает и одновременно выводит в бесконечность, ещё и задаёт направление. А это направление прямо, но самозамкнуто))
Почему? А потому!
В смысле реально всё дело в наречии «потому».
Оно идёт в конце строки:
– Я свободе, как закону,
Обручен, и потому
а в конце предыдущей – слово «закону». Это «закону» тоже стоит в дательном падеже и сливается по нашему амбонимическому принципу со свободой, которую обычно именно закон ограничивает. Но закон-то как раз в контексте обручения мог бы стоять в дательном падеже, потому что обряд проводится «по чему? – по закону». А как образовано наречие «потому»? Как раз от сочетания недостающего в той строчке с законом предлога «по» с местоимением: «по тому» – по+Д.п.! Смотрите, как хорошо бы смотрелось: «Я свободе, как [по] закону, обручён...» Это намекает, что обручение с верностью-свободой-законом происходит согласно этому самому закону – направление-следствие (установить закон в «пространстве», в котором мы бесхозно брошены) амбивалентно становится и причиной-основанием. То есть закон, на осуществление которого и направлен упомянутый единственно возможный свободный выбор — является причиной, космическим порядком, обуславливающим такой выбор.
Итак, свобода исключительно в том, чтобы сделать единственно верный выбор в пользу верности долгу, это – закон вселенной. И сделав этот выбор (выбор в пользу нравственного долга), а не противясь ему из лени, страха или строптивости, человек и ощущает лёгкость бытия и своей «короны» – то есть лёгкость власти над своей собственной жизнью в теперь уже мнимой вечной пустоте.
Воля человека, по Мандельштаму, — критерий нравственности и осмысленности жизни. Фак еах, экзистенциалисты.