Как человечество впервые пришло к идее принудительного лишения свободы в качестве наказания за тот или иной проступок?
Разумеется, нельзя заглянуть вглубь веков и выяснить, кого и за что первым вдруг решили не предавать смертной казни, а посадить на длительный срок в земляную яму, а именно так выглядят примитивные места заключения, например, в повести Толстого «Кавказский пленник» или среднеазиатские зинданы. Это позволяет предположить именно о такой форме первобытных тюрем.
Источники говорят нам, что традиционно «зинданы» применялись в архаичных культурах для содержания пленников, должников, заложников, кровников — то есть людей, содержащихся в неволе до тех пор, пока они не будут выкуплены родственниками или друзьями.
Данные практики еще не демонстрируют развития в самоценную идею продолжительного лишения свободы за преступления перед обществом.
Возможно, свою роль в появлении института тюрьмы, какой мы ее знаем, сыграло развитие сознания человека, которое, как известно, благими намерениями зачастую лишь преумножает зло.
Смертная казнь и современному человеку может показаться слишком быстрым избавлением для совершившего некое тяжкое преступление, нежели чем длительное лишение свободы. Об этом в частности свидетельствуют пожизненно заключенные российских тюрем со строжайшим режимом содержания «Белый лебедь» и «Черный дельфин», которые говорят в интервью, что предпочли бы казнь вечному заключению.
Стало быть можно предположить, что на определенном этапе развития человека и общества, мы — осознавая понятие «свободы» (во всей широте ее понимания — от «свободы слова» и до «права на жизнь», которое можно переформулировать как «свободу распоряжаться своей жизнью») как основополагающее право личности, пришли к тому, что самое суровое наказание для смертного – это лишение человека свободы распоряжаться отпущенной ему жизнью.
Если кровник или должник в архаическом обществе мог покинуть узилище, выплатив компенсацию, равную причинённому им ущербу потерпевшей стороне, то с развитием и усложнением общественных отношений претерпело изменение и понятие «вины».
Раньше совершивший преступление нес вину и ответственность исключительно перед потерпевшей стороной, которой могла быть как и одним человеком, так и одним кланом или тейпом — узким сообществом людей, объединенных родовыми или общинными признаками.
С появлением и дальнейшим развитием того, что принято считать «цивилизацией», с принципами разделения труда и строгой иерархией в обществе, понятие «вины» преобразилось.
Отныне совершивший тяжкий проступок, например, убийство, виноват и должен понести ответственность не столько перед памятью усопшего или перед его живыми родственниками, прямо задетыми. Нет, отныне преступник виноват перед «обществом», чьи законы он преступил и благополучию размеренной работы которого он теперь представляет угрозу.
Ведь человек, легко заработавший на хлеб преступлением, вряд ли вернется к тяжкому труду на месте, ему (зачастую несправедливо) определенному общественной машиной, будь то кастовая, феодальная или индустриальная системы. Такой человек должен быть наказан ограничением свободы своему произволу и изоляцией от нормальных членов общества, чтобы не вредить им и не смущать своим примером. Этому подвергались не только убийцы, разбойники или бунтовщики, чьи выступления против существующих порядков очевидны. Фальшивомонетчики, еретики, бродяги, сектанты также нарушали отлаженную работу общества и также подвергались обязательной изоляции.
Впрочем, подобная мысль развивалась постепенно.
В «Русской правде», феодальном юридическом памятнике, прослеживается это развитие: совершивший убийство свободного человека платил князю «виру». Чем не прообраз современных денежных штрафов или конфискаций в пользу государства? Но конечно, наилучшим образом эти изменения иллюстрирует история Западного мира.
Прогресс естественных и общественных наук постепенно упрочил в сознании западного человека «свободу» в качестве величайшей ценности. Лишение свободы, бритье головы, ношение особой одежды, кандалы, клеймение — все это тягостные символы ограничения свободы осужденного человека что-либо в своей жизни выбирать самостоятельно. Даже свой рацион питания и распорядок дня он не в силах изменить годами.
И вдруг, подходя к веку Просвещения, из-за занавесы веками воплощаемой идеи ограничения свободы как наказания, выглянуло новое потрясающие обстоятельство, а именно — лишение свободы должно быть не столько наказанием, сколько перевоспитанием.
Ученые веками искали биологические и физиологические причины криминального поведения. Поиски причин совершения преступлений в природе человека, независимой от строя личности или свободы воли преступника привели к новой идее: преступление есть явное отклонение от нормы, уже установленной к тому времени философами-этиками, врачами и анатомами. Наука открывала все новые методы преобразования природы человеком, что не могло не соблазнить его преобразить природу собственную. Одним из первых тому свидетельств можно привести проводимую в построенной в 1775 году Гентской тюрьме градацию степени вины осужденных. Совершившие нравственно легкий проступок не содержались вместе с допустившими тяжкие преступления.
Преступник — преступивший законы общества, шире — не желающий смиряться с местом, отведенным ему в обществе. Божественное право королей и аристократии уходило в прошлое, наступал век разночинцев и буржуазии, происходившей из простого народа, веками мирившегося с участью крепостных невольников. Мне кажется именно эта смена господствующих классов привела к мысли о том, что преступник — это человек, оступившийся в попытке изменить свою судьбу, заслуживающий шанс к исправлению и возвращению в общество.
С этой целью в качестве наказания стал широко применяться и принудительный труд, призванный приучить преступника добывать средства к существованию допустимыми обществом способами.
Таким образом, мы вплотную подошли к идее современного тюремного заключения в Западном его понимании: оно должно исправлять человека оступившегося, зачастую втянутого в криминал неудачно сложившимися обстоятельствами жизни. Исправлять, указывая на возможности реализации его потенциала без вреда для общества.
Проговорив эту мысль, мы можем понять поражающие порой условия тюремного заключения в некоторых европейских странах. Например в Скандинавии, где преступники содержатся в одиночных камерах, похожих на уютные комнаты, а осужденный может получить востребованную специальность или пользуется правом заниматься интересующими его видами деятельности. Так приговоренный за убийство музыкант Варг Викернес, во время своего заключения записал несколько альбомов, пользуясь множеством музыкальных инструментов прямо в своей камере.
Иное дело те страны, в которых преступники по-прежнему содержатся в жестких, максимально аскетичных условиях и отбывают наказание вместе. В таком положении, в качестве оппозиции жесткому режиму администрации (а шире — общественным нормам «воли») формируется альтернативное сообщество заключенных, сообща обходящих навязываемые ограничения свободы. Такие сообщества существуют не только в пределах тюрьмы, но и за ее стенами и два мира тесно связаны. Это альтернативная форма общества, альтернативная система ценностей для тех, кто не желает или не может жить по устоявшимся за века порядкам.
Заметное развитие и широкое распространение такое подпольное сообщество приобрело в России, а также в государствах традиционно авторитарных, традиционно рассматривающих лишение свободы как наказание, а не возможность к исправлению.
Говоря о России, нельзя не вспомнить о каторге, о «Мертвом доме», где ссылаемые, лишенные возможности осмысленного и продуктивного труда, развращались, закладывая фундамент специфического «воровского мира», о существовании которого осведомлен всякий россиянин. Гнет государства, не терпящего никакого инакомыслия, сплачивал различные группы населения, желавшие жить по своим правилам — от старообрядцев и духоборов до профессиональных преступников.
По статистике пятнадцатилетней давности, с 1992 по 2007 год в стране были осуждены свыше 15 млн человек — почти каждый четвертый взрослый мужчина или почти каждый десятый из 142-миллионного населения России. Это можно рассматривать и как отголосок репрессивной политики сверх-государства, проводившейся десятилетиями, и как недостаток действующего уголовного права, зачастую допускающего лишение свободы по не особо тяжким преступлениям.
Поэтому нет ничего удивительного в столь широком распространении тюремной культуры и ценностей уголовного мира, особенно в среде людей низкого положения и достатка — тех, кто всегда готов рискнуть «оступиться».
Исходя из последних, ставших будничными новостей российской пенитенциарной системы — от пыток до принудительного труда, приносящего ФСИН баснословную прибыль, не стоит ожидать скорого поворота от формулы: «лишение свободы = тяжкое наказание как суровое предостережение» к принципу: «лишение свободы = изоляция от триггеров криминального поведения и шанс исправления».
Существующий жесткий подход парадоксально способствует процветанию альтернативной — «воровской», тюремной культуры. Её система ценностей и жизненных принципов будет иметь влияние до тех пор, пока существует авторитарное государство, жестко контролирующее права и свободы общества, социальные лифты и внутреннюю политику в целом. Общество должно взять государство и его органы насилия под контроль.
При отсутствии контроля общества над своим становым хребтом, удерживающим его от распада, альтернатива преступного мира будет бесконечно привлекать тех, кто не нашел лучшего применения своим способностям в текущей полит-экономической формации.
Автор - Николай Кровяков