Хотя Евгений Шварц выступал против поиска аллегорий и подтекстов в своих сказках, подтексты стали вычитывать сразу и, как обычно, совсем не там, где предполагал автор. Думаю, что если бы Евгению Львовичу в то время сказали, что на самом деле он не просто сказочник, а «борец» против советской системы, это бы его не только удивило, но и по-настоящему напугало.
Никаких особенно крамольных мыслей по поводу советского строя Шварц, судя по дневникам и воспоминаниям, не имел, товарища Сталина, как и многие в то время, считал великой и уважаемой личностью.
Конечно, он не мог не замечать, как куда-то «исчезают» его друзья и знакомые — Олейников, Хармс, Заболоцкий, но, как и многие, считал это каким-то дьявольским недоразумением, страшной ошибкой, связанной с «негодяями», затесавшимися во власть. Свое отношение к этому Шварц выразил в меткой фразе, сказанной в кругу друзей, по поводу очередных перестановок в верхних эшелонах: «А вы, друзья, как ни садитесь, только нас не сажайте».
Никакого антисоветского «шифра» писатель в свои сказки не закладывал. Смешно, но даже там, где аллегории были, по мнению Шварца, ясны, чиновники вычитывали что-то совершенно другое. Или не другое?
В тревожном 1940 году состоялась постановка пьесы «Тень», где Шварц воспользовался сюжетной завязкой еще одной сказки Андерсена о том, как человек и его тень поменялись местами. Некие чиновники от искусства попытались её запретить из-за слишком смелой сатиры. Акимову пришлось даже оправдываться, что Доктор из «Тени» не имеет никакого отношения к советским врачам, а Цезарь Борджиа — к Союзу писателей. Режиссер объяснял, что пьеса создана для борьбы «с пережитками капитализма», что она показывает «конфликт творческого начала с паразитическим».
И действительно, читая «Тень» непредвзятым глазом, чувствуешь, насколько именно эта сказка Шварца актуальна для времени, в котором мы живём. Бесстыдная продажная пресса (даже кичащаяся своим откровенным бесстыдством), равнодушные сытые «служители муз», тесно связанные с преступным миром и торгашами, стоящими у власти. И вся эта «кунсткамера» высокомерно называет себя «элитой», «настоящими людьми»…
«Ж е н щ и н а. Он ужасно беспокойный человек. Он хочет нравиться всем на свете. Он раб моды. Вот, например, когда в моде было загорать, он загорел до того, что стал черен, как негр. А тут загар вдруг вышел из моды. И он решился на операцию. Кожу из-под трусов — это было единственное белое место на его теле — врачи пересадили ему на лицо.
У ч е н ы й. Надеюсь, это не повредило ему?
Ж е н щ и н а. Нет. Он только стал чрезвычайно бесстыден, и пощечину он теперь называет просто — шлепок».
«М о л о д о й ч е л о в е к. Я подслушивал. Вам нравится моя откровенность? Все ученые — прямые люди. Вам должно это нравиться. …А я вам нравлюсь?
Ю л и я. Не отвечайте. Если вы скажете «да» — он вас будет презирать, а если окажете «нет» — он вас возненавидит.
М о л о д о й ч е л о в е к. …Разрешите представиться: Цезарь Борджиа.
У ч е н ы й. Просто я сам читал ваши критические и политические статьи в здешней газете.
Ц е з а р ь Б о р д ж и а. Они имеют успех. Но всегда кто-нибудь недоволен. Выругаешь человека, а он недоволен. Мне бы хотелось найти секрет полного успеха. Ради этого секрета я готов на все. Нравится вам моя откровенность?».
«М а ж о р д о м. Он самый богатый делец в стране. Соперники страшно ненавидят его. И вот один из них в прошлом году пошел на преступление. Он решился отравить господина министра финансов.
П о м о щ н и к. Какой ужас!
М а ж о р д о м. Не огорчайся прежде времени. Господин министр финансов вовремя узнал об этом и скупил все яды, какие есть в стране.
П о м о щ н и к. Какое счастье!
М а ж о р д о м. Не радуйся прежде времени. Тогда преступник пришел к господину министру финансов и дал необычайно высокую цену за яды. И господин министр поступил вполне естественно. Министр ведь реальный политик. Он подсчитал прибыль и продал негодяю весь запас своих зелий. И негодяй отравил министра. Вся семья его превосходительства изволила скончаться в страшных мучениях. И сам он с тех пор еле жив, но заработал он на этом двести процентов чистых. Дело есть дело. Понял?».
«У ч е н ы й. В каждом человеке есть что-то живое. Надо его за живое задеть — и все тут.
Д о к т о р. Ребенок! Я их лучше знаю. Ведь они у меня лечатся.
У ч е н ы й. А чем они больны?
Д о к т о р. Сытостью в острой форме.
У ч е н ы й. Это опасно?
Д о к т о р. Да, для окружающих.
У ч е н ы й. Чем?
Д о к т о р. Сытость в острой форме внезапно овладевает даже достойными людьми. Человек честным путем заработал много денег. И вдруг у него появляется зловещий симптом: особый, беспокойный, голодный взгляд обеспеченного человека. Тут ему и конец. Отныне он бесплоден, слеп и жесток».
И вот в эту сытую разложившуюся «элиту» проникает наглый новичок, а на самом деле просто Тень, сбежавшая от Ученого. «Элита» пытается использовать его в своих целях, но «выскочка» сам использует их, чтобы стать единоличным диктатором, взяв в жены безвольную разочарованную во всем принцессу (этакая легитимность власти). Что это напоминает, если учесть год создания пьесы? Конечно же, приход к власти Гитлера, поддержанный капиталистами и бюргерами, которые в результате сами попали под его безраздельную власть.
«Тень», наверное, одна из самых мрачных сказок Шварца, в которой показано, как цинизм, сытость и равнодушие разлагают души даже не окончательно испорченных людей. И Доктор, и Юлия Джули иногда вполне искренне хотят помочь Ученому. В отличие от жертв следующей пьесы «Дракон», они прекрасно все понимают, но… боятся. Боятся потерять даже минимум — свои привилегии, боятся, что Ученый «проиграет».
«Ю л и я. Неужели вы думаете, что он может победить?
А н н у н ц и а т а. Мне все равно.
Ю л и я. Вы неправы. Вы девочка еще. Вы не знаете, что настоящий человек — это тот, кто побеждает… Ужасно только, что никогда не узнать наверняка, кто победит в конце концов».
И Ученый проигрывает — его казнят. Но, казня оригинал, Тень сама лишается головы, потому что, уничтожая все лучшее, власть в результате уничтожает саму себя.
«У ч е н ы й. С одной стороны — живая жизнь, а с другой — тень. Все мои знания говорят, что тень может победить только на время».
«П ь е т р о. (шепотом). Знаешь, что я тебе скажу: народ живет сам по себе!
К а п р а л. Да что вы!
П ь е т р о. Можешь мне поверить. Тут государь празднует коронование, предстоит торжественная свадьба высочайших особ, а народ что себе позволяет? Многие парни и девки целуются в двух шагах от дворца, выбрав уголки потемнее. В доме номер восемь жена портного задумала сейчас рожать. В королевстве такое событие, а она как ни в чем не бывало орет себе! Старый кузнец в доме номер три взял да и помер. Во дворце праздник, а он лежит в гробу и ухом не ведет. Это непорядок!».
«У ч е н ы й. Да, Аннунциата. Мне страшно было умирать. Ведь я так молод! …Но я пошел на смерть, Аннунциата. Ведь, чтобы победить, надо идти и на смерть. И вот я победил».
Н. Акимов:
«…сто лет, отделяющие Шварца от Андерсена, повлияли на развязку этой истории. Если торжество тени логично и неизбежно для Андерсена, то Шварц может согласиться только на временное ее торжество».
Если «Тень» повествовала о «сытых душах» элиты, то следующая пьеса Шварца — «Дракон» — говорила о более страшном — «перекроенных душах» всего народа.
Костяк её сюжета традиционен. Странствующий рыцарь Ланцелот забредает в город, находящийся под четырехсотлетним владычеством Дракона, которому жители каждый год отдают в жены самых красивых девушек (они быстро погибают «от омерзения»). Рыцарь готов вызвать Дракона на поединок.
Но что это? Его начинают отговаривать не только «лучшие люди города», но и сама Эльза. Оказывается, люди привыкли жить с Драконом, мало того — они не представляют, как будут жить без Дракона («…единственный способ избавиться от драконов — это иметь своего собственного»). Как и в «Тени», даже сочувствующие Ланцелоту горожане не могут открыто выступить против Дракона — очень уж сильно они его боятся и даже по-своему «любят». Ланцелот оказывается практически один, его помощь вроде бы никому и не нужна.
«Ш а р л е м а н ь. Он так добр! …Когда нашему городу грозила холера, он по просьбе городского врача дохнул своим огнем на озеро и вскипятил его. Весь город пил кипяченую воду и был спасен от эпидемии.
Л а н ц е л о т. Давно это было?
Ш а р л е м а н ь. О нет. Всего восемьдесят два года назад. Но добрые дела не забываются.
Л а н ц е л о т. А что он еще сделал доброго?
Ш а р л е м а н ь. Он избавил нас от цыган.
Л а н ц е л о т. Но цыгане — очень милые люди.
Ш а р л е м а н ь. Что вы! Какой ужас! Я, правда, в жизни своей не видал ни одного цыгана. Но я еще в школе проходил, что это люди страшные».
«Л а н ц е л о т. Кот, она очень славная девушка. Что это? Кот! Она улыбается? Она совершенно спокойна! И отец ее весело улыбается. Ты обманул меня?
К о т. Нет. Самое печальное в этой истории и есть то, что они улыбаются».
«3-я п о д р у г а. Подумать только! Если бы не этот приезжий, дракон давно бы уже увел Эльзу к себе. И мы сидели бы спокойно дома и плакали бы».
Тем не менее, и в самом городе находятся своеобразные «партизаны-подпольщики», которые давно ждали героя, и которому они вручают волшебное оружие (официально же горожане «вооружают» Ланцелота тазиком, подносиком и справкой о том, что «копье находится в ремонте»).
В конце концов, Дракон повержен, а полуживой Ланцелот куда-то пропадает (считается, что он умер). Но, уничтожив внешнее зло, рыцарь не уничтожил зло внутреннее, не вылечил души, искалеченные Драконом. Поэтому, когда Ланцелот возвращается в город, он видит, что ничего не изменилось, теперь властителем стал «выздоровевший» Бургомистр (до этого успешно прикидывающийся сумасшедшим). Именно его считают победителем Дракона и отдают в жены Эльзу. Вот тут-то Ланцелот понимает, что истребить причину зла мало, надо искоренить и его последствия.
«Д р а к о н. Мои люди очень страшные. Таких больше нигде не найдешь. Моя работа. Я их кроил.
Л а н ц е л о т. И все-таки они люди.
…Д р а к о н. Если бы ты увидел их души — ох, задрожал бы. …Убежал бы даже. Не стал бы умирать из-за калек. Я же их, любезный мой, лично покалечил. Как требуется, так и покалечил. Человеческие души, любезный, очень живучи. Разрубишь тело пополам — человек околеет. А душу разорвешь — станет послушней, и только. Нет, нет, таких душ нигде не подберешь. Только в моем городе. Безрукие души, безногие души, глухонемые души, цепные души, легавые души, окаянные души. Знаешь, почему бургомистр притворяется душевнобольным? Чтобы скрыть, что у него и вовсе нет души. Дырявые души, продажные души, прожженные души, мертвые души».
«Г е н р и х. Год назад самоуверенный проходимец вызвал на бой проклятого дракона. Специальная комиссия, созданная городским самоуправлением, установила следующее — покойный наглец только раздразнил покойное чудовище, неопасно ранив его. Тогда бывший наш бургомистр, а ныне президент вольного города героически бросился на дракона и убил его, уже окончательно, совершив различные чудеса храбрости. …Чертополох гнусного рабства был с корнем вырван из почвы нашей общественной нивы. …Благодарный город постановил следующее: если мы проклятому чудовищу отдавали лучших наших девушек, то неужели мы откажем в этом простом и естественном праве нашему дорогому избавителю!».
«Л а н ц е л о т. Эй вы, Миллер! Я видел, как вы плакали от восторга, когда кричали бургомистру: «Слава тебе, победитель дракона!»./
1-й г ор о ж а н и н. Это верно. Плакал. Но я не притворялся, господин Ланцелот.
Л а н ц е л о т. Но ведь вы знали, что дракона убил не он.
1-й г ор о ж а н и н. Дома знал… — а на параде…».
Судьба постановки «Дракона» начиналась вполне счастливо. Все аллегории казались авторам ясными. Все официальные инстанции пьесу утвердили фактически без правок. В 1944 году в Москве Театр Комедии впервые показывает «Дракона» на сцене. После чего испуганный председатель Комитета по делам искусств Б. Храпченко говорит, что ТАКОЕ показывать советскому народу негоже. Акимов, Шварц и их друзья (Н. Погодин, И. Эренбург, С. Образцов) спасали пьесу как могли, объясняли, что Ланцелот — это советский народ, Дракон — фашизм (чего только стоит одна фраза Дракона: «Когда я начну — не скажу. Настоящая война начинается вдруг»), а Бургомистр — США, которые за счет СССР пытаются примазаться к победе над Драконом.
Н. Акимов:
«На протяжении двух лет работы исторические события давали новую пищу для развития темы. Задержка открытия второго фронта, сложная игра западных стран, стремившихся добиться победы над германским фашизмом с непременным условием максимального истощения советских сил, говорили о том, что и после победы над Гитлером в мире возникнут новые сложности, что силы, отдавшие в Мюнхене Европу на растерзание фашизму и вынужденные сегодня сами от него обороняться, не стремятся к миру на земле и могут впоследствии оказаться не меньшей угрозой для свободы человечества.
Так родилась в этой сказке зловещая фигура Бургомистра, который, изображая собою в первом акте жертву Дракона, приписывает себе победу над ним, чтобы в третьем акте полностью заменить собою убитого Ланцелотом угнетателя города».
Тогда Шварца стали убеждать переделать пьесу так, чтобы все было ясно — где СССР, где США. Переделывать Шварц ничего не стал (это просто бы убило сказку), и «Дракона» однозначно запретили.
И. Эренбург:
«Евгений Львович шутя говорил: «Знаете, почему запретили «Дракона»? Освобождает город некий Ланцелот, который заверяет, что он дальний родственник знаменитого рыцаря, возлюбленного королевы Геньевры. Вот, если бы вместо него я показал бы Тита Зяблика, дальнего родственника Алеши Поповича, все было бы легче…».
В 1944 году вышла даже рецензия с красноречивым заголовком «Вредная сказка». В результате чиновники-«перестраховщики» сами подложили себе свинью, сами дали заподозрить себя в «грехах», осуждаемых в «Драконе», сами присвоили пьесе титул «неугодной сказки». Как говорил О. Уайльд, «Калибан узрел себя в зеркале и разозлился».
Ну, а уж после развенчания «культа личности» у советской интеллигенции отныне не возникало сомнений по поводу, кто такой Дракон. Акценты сказки сместились на противоположные. То, что пугало чиновников, отныне стало постулатом для антисталински настроенной прослойки. Недаром, возобновленная в 1962 году, постановка «Дракона» вызвала у интеллигенции вполне ожидаемые ассоциации и снова была запрещена. К слову, запрет не был столь уж строгим, и зрители могли увидеть пьесу в кукольном театре С. Образцова, или в постановке В. Беляковича 1981 г. (студия «Наш дом»).
Думаю, если бы Шварц узнал, как воспринимают "Дракона" шестидесятники, то, наверняка, опешил.
Р. Фрумкина:
«На другой день после посещения Хрущевым знаменитой выставки в Манеже мы с мужем были на утреннем спектакле в студенческом театре МГУ на Никитской. Давали «Дракон» Шварца. В антракте вся публика осталась на местах, шурша свежими газетами. У меня было острое ощущение, что когда мы выйдем, нас уже будет поджидать вереница закрытых фургонов с надписями «Хлеб»».
Беседа с Н. Аловерт, 2001 г., Иван Толстой, радио «Свобода»:
«Сначала его в 40-х годах запретили, за то, что он был естественно антисталинский, а потом, когда во время оттепели Акимов его возобновил, его вновь на моих глазах запретили, потому что он был естественно вообще антисоветский — антихрущевский. Там была, например, такая страшная сцена. Там шел бой Ланселота с Драконом, совершенно сказочная история со сказочными огромными зелеными головами, которые одна за другой умирали, говоря ему: «Мы оставляем тебе мертвые души». И постепенно все погружалось во мглу. Выбегал народ. Сначала они выползали, не веря тому, что это могло произойти. Потом оживлялись. Сцена заполнялась буквально всеми артистами, которые только могли выйти на сцену. И они, постепенно понимая, что произошло, начинают танцевать почти Карманьолу. Было такое впечатление, что просто французская революция. И после этого на сцену выходит сын бургомистра Генрих и говорит: «Молчать! За распространение слухов отрубаем голову без права замены этой казни штрафом». И вся массовка приседала. Вот это надо было видеть. Они приседали просто как балетные танцовщики на сцене. И потихоньку на этих согнутых ногах уходили со сцены. Вот ничего более страшного я в своей жизни не видала.
…И так же как в последнем акте, когда, наконец, попадала власть бургомистру, выстраивались все его чиновники поперек сцены, и бургомистр выходил широким шагом на сцену, выходил Суханов абсолютно лысый в клоунском наряде. Вот за это, я думаю, спектакль в конце концов и сняли. Это была такая пародия на Хрущева — выходил Хрущев один к одному. Суханов еще и был похож на Хрущева. И шел по сцене, лицемеря и говоря всякие жестокие вещи».
Вот, собственно, и все, чего добились власти своими запретами. Однако, просто сказать, что подобные ассоциации возникают у зрителей на пустом месте, было бы не совсем верным. Сказки Шварца, как и любые настоящие талантливые произведения искусства, касаются вечных проблем и ценностей. Да, Шварц многое приблизил к нам: его персонажи говорят как обычные люди, их характеры — это (часто более резко очерченные) характеры обычных людей, которых мы встречаем в жизни. Но сама схема сказки, сами проблемы, поднимаемые в ней, не принадлежат конкретной эпохе или стране. И каждый волен находить в ней то, что близко именно ему, именно здесь, именно сейчас. Ведь лесть остается лестью, жестокая власть — жестокой властью, ложь — ложью.
Е. Шварц «Обыкновенное чудо»:
«В сказке очень удобно укладываются рядом обыкновенное и чудесное и легко понимаются, если смотреть на сказку как на сказку. Как в детстве. Не искать в ней скрытого смысла. Сказка рассказывается не для того, чтобы скрыть, а для того, чтобы открыть, сказать во всю силу, во весь голос то, что думаешь».
Е. Шварц «Голый Король»:
«П е р в ы й м и н и с т р. Ваше величество! Вы знаете, что я старик честный, старик прямой. Я прямо говорю правду в глаза, даже если она неприятна. Я ведь стоял тут все время, видел, как вы, откровенно говоря, просыпаетесь, слышал, как вы, грубо говоря, смеетесь, и так далее. …Позвольте мне сказать вам прямо, грубо, по-стариковски: вы великий человек, государь!…
К о р о л ь. Поди сюда, правдивый старик. (Растроганно.) Дай я тебя поцелую. И никогда не бойся говорить мне правду в глаза. Я не такой, как другие короли. Я люблю правду, даже когда она неприятна».
«П е р в ы й м и н и с т р. Ведь король! Поймите: король — и вдруг так близко от вас. Он мудрый, он особенный! Не такой, как другие люди. И этакое чудо природы — вдруг в двух шагах от вас. Удивительно! А?».
Е. Шварц «Дракон»:
«Г е н р и х. Слушайте коммюнике городского самоуправления. Бой близится к концу. Противник потерял меч. Копье его сломано. В ковре-самолете обнаружена моль, которая с невиданной быстротой уничтожает летные силы врага. Оторвавшись от своих баз, противник не может добыть нафталина и ловит моль, хлопая ладонями, что лишает его необходимой маневренности. Господин дракон не уничтожает врага только из любви к войне. Он еще не насытился подвигами и не налюбовался чудесами собственной храбрости…
(Голова Дракона с грохотом валится на площадь.)
Б у р г о м и с т р. Коммюнике! Полжизни за коммюнике!…
Г е н р и х. Прослушайте обзор событий! …Итак, я начинаю. Един бог, едино солнце, едина луна, едина голова на плечах у нашего повелителя. Иметь всего одну голову — это человечно, это гуманно в высшем смысле этого слова. Кроме того, это крайне удобно и в чисто военном отношении. Это сильно сокращает фронт. Оборонять одну голову втрое легче, чем три.(Третья голова Дракона с грохотом валится на площадь.
Взрыв криков. Теперь все говорят очень громко.)
1-й г о р о ж а н и н. Долой дракона!
2-й г о р о ж а н и н. Нас обманывали с детства!
1-я г о р о ж а н к а. Как хорошо! Некого слушаться!».
В 1940-х годах в Драконе и Бургомистре видели Гитлера и Запад, в 1960-х — Сталина и Хрущева. А в конце 1980-х Марк Захаров в своем фильме «Убить дракона» придал Бургомистру явные черты Брежнева.
Дракона режиссёр вообще показал в трех обличьях — милитаризованном, шоуменском и экзотично-самурайском, а особый упор сделал на погромах, которые устроил народ после избавления от Дракона под радостные возгласы «Свобода!».
Ну, и самое главное - Захаров внёс в оригинальную пьесу совершенно новую сюжетную линию, где после победы над Бургомистром Ланселот сам начинает приобретать замашки Дракона. Как я писал в предыдущей части, Шварц, который считал, что у сказки обязательно должен быть счастливый конец, вряд ли бы одобрил подобную вольность. Однако сама по себе проблема ожесточения тех, кто раньше боролся против тирании, остаётся актуальной по сей день. Как остаются актуальными фраза Бургомистра, которой нет в оригинале («Это не народ. Это хуже народа. Это лучшие люди города»), и лицемерные оправдания его сына Генриха, которые в оригинале есть:
«Г е н р и х. Но позвольте! Если глубоко рассмотреть, то я лично ни в чем не виноват. Меня так учили.
Л а н ц е л о т. Всех учили. Но зачем ты оказался первым учеником, скотина такая?».
Так что место Дракона, горожан, Тени или Министра-администратора всегда вакантно для того, кто скажет «все люди — свиньи», «нас так учили» или что «единственный способ избавиться от драконов — это иметь своего собственного».
Е. Шварц «Дракон»:
«Л а н ц е л о т. В пяти годах ходьбы отсюда, в Черных горах, есть огромная пещера. И в пещере этой лежит книга, исписанная до половины. …Кто пишет? Мир! Горы, травы, камни, деревья, реки видят, что делают люди. Им известны все преступления преступников, все несчастья страдающих напрасно. От ветки к ветке, от капли к капле, от облака к облаку доходят до пещеры в Черных горах человеческие жалобы, и книга растет. Если бы на свете не было этой книги, то деревья засохли бы от тоски, а вода стала бы горькой. Для кого пишется эта книга? Для меня».
Окончание следует...
Автор: Сергей Курий
(глава из книги "Культовые Сказки")
Другие статьи по теме: