Женщина стояла, как окаменевшая, а вокруг все только и шептались, и затем раздался взрыв хохота, стало совсем тихо, а потом послышалось:
— Брось, крошка! На кого ты тут уповаешь? На этого идиота, который никогда не был к твоей милости ближе, чем на десять ярдов, так что вряд ли он вообще на что-то способен, кроме как разбить тебе нос…
И снова все взорвалось хохотом, но при виде этой сцены Хоукмун вновь почувствовал, как у него холодок пробежал по спине.
Изумление заставило его остановиться. Впервые в жизни он услышал, как женщины и мужчины так потешались над его лицом. Он вдруг осознал, что смеется вместе с остальными.
Сын колдуньи — это ведь смешно, верно? Несомненно, они и вправду стали посмешищем. Но Хоукмуна охватило совсем другое чувство. Ему подумалось, что это — повод для триумфа. Это явный признак того, что судьба его — в руках людей. Однажды он уже обратился к ним за помощью, и это сработало. Теперь они должны знать, как себя с ним вести. И если только они не приняли какую-нибудь околдовывающую его форму или не заколдовали его до смерти, его можно одолеть, и он должен не терять времени.
Солдаты Халеи все еще переглядывались, изумленно качая головами и перебрасываясь шутками.
— Теперь будем улыбаться! — крикнул Фиц-Алан, шагая вперед, к Хоукмаку. — Что-то уж больно странное ты смыслишь в жизни, парень! Не так ли?
— Ваше высочество, — почти с мольбой сказал Роберт Шардлейк, — нельзя ли вернуть нам нашу карету? А нас самих мы отвезем куда-нибудь в безопасное место.
Принцесса тоже поднялась.
В голосе ее звучала непоколебимая решимость.
«Она не позволит этим идиотам таким образом торжествовать, а затем вынести меня отсюда. Я просто не могу этого допустить!»
Халея улыбнулась.
Улыбка вышла немного натянутой, впрочем, Хоукмульна это не смутило. Он прекрасно понимал, что эта улыбка притворная, и очень искусная. В ее жесте, в ее взгляде не было и намека на дружелюбие.