Он протянул руку к железной лебедке.
– Стой! – крикнул Глеб, мигом пропотев от ужаса. – Не делай этого! Я… Я колдун! Если ты меня не отпустишь, я нашлю на тебя порчу!
Кат пожал плечами:
– Я с детства порченый. Чего мне бояться? А вот тебя дыба попортит. Так попортит, что мать родная не узнает.
Драный кат взялся за железную ручку лебедки и, с любопытством вглядываясь в искаженное ужасом лицо Глеба, медленно провернул ее вокруг оси.
4
Князь Аскольд стоял у кровати дочери и, запустив руку в бороду, хмуро глядел на старика-лекаря. Тот осмотрел лежащую на кровати Наталью, поочередно приподнял ей веки, разомкнул ложечкой рот и взглянул на десны, потом вздохнул и опустил ложечку в бессильном жесте.
Князь Аскольд прищурил морщинистые глаза и глухо спросил:
– Что скажешь, лекарь?
Лекарь повернул к князю сухое смуглое лицо, украшенное жидкой восточной бородкой, и, подслеповато прищурившись, ответил:
– Плохо, княже. Твоя дочь немощна и предсмертна.
Князь Аскольд сжал пальцами бороду.
– Вылечишь?
Лекарь нахмурился и покачал головой:
– Нет.
Князь стиснул зубы так крепко, что они скрипнули.
– Значит, никак? – тихо спросил он.
Лекарь в ответ лишь вздохнул.
– Сколько она еще проживет? – угрюмо спросил князь Аскольд