В своей юношеской нерешительности я то и дело возвращался из Европы в Техас, где я вырос, - постоянная драма отъезда и возвращения. Что я делал? Я была двойственна. Это был болезненный процесс поиска своей настоящей жизни, но по ходу дела я превращалась в человека "ни то, ни се". В конце концов, что-то во мне остановилось на Франции, и я остался там в общей сложности на добрых сорок лет. Но вопрос о том, где мой дом, не покидал меня и тогда, возможно, потому, что я не провел там свое детство.
Дом моего детства в центральном Техасе исчез в водовороте американского прогресса. Моя душа всегда стремилась к корням в более простом мире, поэтому старый мир с его пережитками прошлого имеет для меня такое большое значение. Я не в ладах с тем, как мыслит и выражает себя современная жизнь. Для меня здания, где я вырос, утилитарны и бездушны, чувство изоляции постоянно, мечта самой культуры - быстрое удовлетворение за счет смысла. Это невыносимо.
Старую Европу тоже тащат в этом направлении, только медленнее. Старые традиции умирают с трудом, но натиск "быстро и легко" невозможно отрицать. После последней войны в Европе вырос комплекс неполноценности по отношению к Америке. Какими бы раздражающими и невежественными ни были отдельные американцы, было неоспоримо, что с их культурой нужно считаться. Несмотря на свою подростковую задиристость, она обладала энергией. Она была убедительной.
Переезд с моей американской семьей в маленькую деревню на востоке Франции в 1992 году, после того как я жил в Париже с начала 60-х годов, стал для меня своего рода возвращением домой, возвращением к языку, по крайней мере, к тому языку, на котором я чувствовал себя как дома. Я вырос в сельской местности за пределами Остина, поэтому был рад, что здесь есть деревья, животные и звездное небо по ночам, но это место во всех отношениях радикально отличалось от того, где я вырос. Здесь было прочное чувство общности и связи, которое удивило всех нас. Нам пришлось научиться присоединяться и участвовать. Мы не ожидали, что нас так легко впишут в сообщество, но от нас ожидали участия.
После двадцати с лишним лет такой жизни возвращение в Штаты оказалось более трудным, чем мы ожидали. Мы мутировали до такой степени, что возвращение в страну всегда было неловким, но жизнь в нашей собственной стране также мутировала. Она стала еще более атомизированной и давящей. Некоторые друзья и родственники умерли, небоскребы стали переполненными, движение стало невозможным, цены стали безумными, еда стала еще более безвкусной и опасной. Как вообще был возможен повторный вход?
В конце концов, это было невозможно. Мы слишком сильно изменились. Сейчас мы в Мексике, где ведем более скромный, медленный и индивидуальный образ жизни. Нам это подходит. Окружающие нас дома принадлежат к другой эпохе, они были построены за много веков до появления автомобилей. Церковные колокола отбивают часы, как во Франции, что помогает нам снова почувствовать себя как дома, еда вкусная и натуральная, а темп жизни остается на уровне человеческого. В Штатах мы ближе к нашим детям и внукам, чем были во Франции. Нам удалось найти и войти в жизнь, которая соответствует нашей душе.
Возвращение в Америку было неудачным повторным въездом, но это был успешный повторный выезд.