Катя была юной, слегка полной короткостриженой шатенкой, чуть выше среднего роста, с очаровательными ямочками на щеках и зелёными глазами. Увлёкшись книгами Дюма-отца, она жила надеждой на изучение средневековой Франции, поэтому отлично училась в региональном вузе и хотела стать аспиранткой престижного университета. Во время учёбы она легко запоминала только глупое и необычное — всё то, что её удивляло.
Документ о правилах безопасности на раскопках, который ей предложили прочитать и подписать, тоже её удивил. В нём были правила поведения в экспедиции, куда должна была отправиться студенческая группа истфака. Правила запрещали общаться с зеками, плывущими по реке Курдымке в лодке. Руководитель группы, заметив Катино удивление, зашипел притворно страшно: «Район гиблый. Одни болота. Край, пригодный для лагерей. Куда ни кинь — дороги нет, и торчат вдоль Курдымки черепа и кости, потому что в сталинское время почивших зарывали прямо в речной песок не глубже, чем на метр». Катя охнула и решила не докучать папе расспросами про гиблое место. Папа, узнав, что дочь едет на Курдымку, разволновался и сказал: «Доченька, места там опасные, зверья много, троп нехоженых, но ты ничего не бойся. Я буду рядом. Полетаю над Печорой, найду с неба Курдымку и приду на раскоп». Катя собрала нехитрые вещички: два стройотрядовских костюма и планшет, — села в широкий старенький автобус и поехала с группой будущих историков на свою первую практику.
Путь ожидался длинный, и Катя тщетно смотрела в грязное окно, силясь увидеть особенную ёлку, которую показал ей папа, когда ещё не был начальником. Маленькая Катя тогда очень удивилась огромной ели с тремя «головами», то есть с тремя верхушками из одного ствола. «Бывает!» — сказала она себе тогда, но спрашивать о причине этого явления никого не стала.
От воспоминаний Катя задремала. Её разбудил голос командира студенческой группы: «За интересную находку полагается полбанки сгущёнки, за ерунду, как кусок орнаментированной керамики, — десять ирисок». Катя тут же позвонила папе, повторив слова командира.
В первый день на раскопе у Кати сильно заболел большой палец ноги. Только почувствовав сильную боль, она попыталась позвонить папе, но телефон в тайге не работал. Хромая, она дошла до палаточного лагеря. Там она сняла сапог и обнаружила под ногтем большую щепку. Она её осторожно вынула, и боль прошла. И Катя обрадовалась, подумав: «Хорошо бы папа прилетел на вертолёте и увидел меня счастливой и здоровой». На следующий день папа в синем костюме и белой рубашке явился на раскоп.
— Здравствуйте, Романов Юрий Григорьевич, Катин папа, — представился он начальнику экспедиции, доктору наук Эльвире Савельевой.
— Здравствуйте, здравствуйте! Какими судьбами?
— На вертолёте пролетал, искал место для нового аэродрома.
— Зачем? Здесь неподалёку старый аэродром есть!
— Всё-то вы знаете, а где Катя?
— Катя! Катя! — позвала Эльвира студентку и разрешила ей проводить папу к вертолёту, который стоял на небольшой поляне ниже стоянки лагеря.
— Катенька, осторожно спускайся по склону, очень круто!
— Папочка! Ну и вертолёт! Ну и махина!
— Не подходи близко, доченька! Отойди дальше! — прокричал ей Юрий Григорьевич и скрылся в оранжево-синей «махине» Ми-8. Вращающийся пропеллер поднял резкий ветер, и, стоя на ветру, Катя помахала папе рукой.
В субботу папа приехал на машине с мамой и старшей сестрой. На высоком берегу Печоры, куда впадает Курдымка, устроили пикник. Катя жаловалась родителям на гнуса, на то, что из-за него она, как слепая, не видит рядом стоящего дерева, что месячный запас антикомарина растрачен её сокурсниками за четыре дня, что в жару она вынуждена работать в штанах, куртке и сапогах, что у неё нет шляпы пчеловода, что она порвала марлевый полог, под которым спит.
— Доченька, ты с интересом работаешь на раскопе? — спросила Катю мама.
— Нет. Ничего путного не нахожу, в основном попадаются зубы, то ли заячьи, то ли свиные, — пробормотала Катя, уплетая за обе щеки осетровую уху, сваренную на костре.
— А мы тебе, доченька, привезли двадцать банок сгущёнки и три килограмма конфет, — сказал папа. Можешь ничего не находить. Ты потерпи тут три недельки, зато осенью мы летим всей семьёй в Египет. Будешь там в Красном море плавать, акулу кушать, на летающих рыбок любоваться.
— Пап, ты, что ли, выездным стал? Ты военную тайну должен хранить.
— А я никому её не расскажу. Вот поэтому мне командование и разрешило пирамиды посмотреть. Что же вы здесь копаете? Золото есть?
— Мы копаем какое-то средневековое русское поселение. Золота точно нет, серебро — большая редкость.
Закончив есть, Катя пошла к Курдымке, крикнула:
— Помою руки! Кстати, хорошо стирает речка! Я костюм сажей испачкала, так прополоскала только в стремнине и всё! Всё чистенькое: и брюки, и куртка.
— Речная вода и вправду лучше всякого мыла и стирального порошка, — с улыбкой отозвался папа. — Хороша река неспешная, полноводная. Здесь бы с удочкой постоять, на лилии полюбоваться. Впрочем, не стоит этого делать, небезопасно здесь: зверьё, да и зэки по реке сплавляются. Ты их видела, дочка?
— Не-а! Не видела, папа. Вы уже собрались уезжать? Навещайте меня тут почаще, — Катин голос задрожал. Справившись с волнением, она поцеловала всех и медленно побрела, опустив голову, в палаточный лагерь археологов.
Вечером после ужина, когда её сокурсники пели незатейливые песни о любви и дружбе под гитару, она отыскала младшего научного сотрудника Института языка, литературы и истории Льва Платоновича. Он был немолодой, носатый, почти слепой, с толстыми стёклами в очках. Он располагал к себе людей, чувствовались в его взгляде бесхитростность, прямота и благодушие. Поэтому Катя присела с ним пить чай и спросила:
— Лев Платонович, а как называется городище, которое мы копаем?
— Ученые, Катерина, ему дали имя Ягкар. Его так назвал первооткрыватель Сидоров. Он жил на нашей малой родине в двадцатые-тридцатые годы. Чудак-человек, да и только! Работал школьным учителем, глубоко любил свою семью, погиб в лагерях. Страсть у него была сплавляться по весне по рекам на лодке и искать места будущих раскопок. Он нашел около полусотни человеческих стоянок. Про гору Медвежью слышала?
— Да, под ней в пещере нашли останки неандертальца.
— Не нашли, а нашёл Сидоров! Во как! А теперь посуди, сколько лет нашему институту? Почти век! А раскопки Сидоровского наследия не завершены, это городище копаем ежегодно без малого десять лет! А надо ещё продолжать лет пять, не меньше. Ягкар в переводе с чухонского означает «лесное городище». Чухонский язык знаешь?
— Нет, я не учила финно-угорские языки. Уж простите меня за безграмотность.... Лев Платонович, вам не холодно? А я что-то замёрзла, схожу за свитером.
Катя вышла из-за старого деревянного стола, и, направившись к прицепу, где хранились её вещи, услышала песню Визбора. Она смерила сокурсников оценивающим взглядом и взгрустнула, решив, что все они, к сожалению, прагматики. Переодевшись, она снова подсела к Льву Платоновичу.
Он курил дешёвые сигареты и пускал по ветру серые клубочки дыма.
— Простите, я курю! — сказал он Кате.
— Я про Сидорова много чего знаю! — выпалила она и налила себе в кружку кипяток, чтобы погреть руки. — Школьный учитель Сидоров однажды пережидал дождь в доме своей жены в селе Кебра. Делать было нечего, и он решил осмотреть дом, и на чердаке нашел старые листы бумаги со стихами на зырянском языке. Больше всего его поразил исполненный любовью к родине гимн «Коми кыв» — «Родная речь» в переводе. Сидоров этот архив сохранил и открыл миру творчество своего дальнего родственника — Ивана Куратова, назвав его основоположником пермской литературы. И теперь студенты время от времени украшают его столичную статую разноцветными галстуками. Полиция ищет и ищет дарителей галстуков, но тщетно. Я видела Куратова с галстуком, а вы? — Катя посмотрела на Льва Платоновича.
— Романова, ты бы ещё сказала, что святого Стефана Пермского в галстуке видела, — гитарист прервал свою лирическую песнь и рассмеялся.
Смеяться стал весь студенческий отряд. Катя не смутилась, она к такому привыкла. «Тихие троечники становятся громкими, когда смеются над отличниками», — подумала она. И тут, когда у Льва Платоновича, сильно поднялось настроение, Катя попросила его описать ей Лесной город, который не раз пыталась вообразить себе, занимаясь кропотливым трудом на раскопе. Лев Платонович нехотя достал из пачки ещё одну сигарету и грустно вздохнул, мол, чего рассказывать-то?
— Мы не можем, Катерина, установить точное время поселения, предположительно, оно существовало с века двенадцатого по пятнадцатый. Это русское городище с пермским названием. Здесь жили новгородцы и собирали пушнину с местного населения как дань. Пермяне, как тогда русские называли местный люд, дюже не любили сей град. Но не восставали, а хороводы вокруг водили.
— Лев Платонович! Вы тоже смеётесь надо мной! Град должен был быть укреплен. Где забор? Частокол? Отчего же этого нет? Видать, не боялись русские пермян, а иначе бы всё время в дозоре проводили. Вы мне скажите, сколько тут домов было, да каких? Больших или малых? С резными ставенками или без?
— Мы дома представить себе не можем. Мы знаем только, сколько очагов было и сколько мусорных ям. Тебе что копать выпало?
— Квадрат Б2.
— Не повезло! Повезло Гальке Шуйской, она в мусоре роется. Но вчера лопатой глиняный сосуд разбила. Мне теперь склеивать.
— Значит, было четыре дома, и их скопище называется городищем?! Скукота!
— Да, Романова! Скукота. Ты бы в средневековом замке порылась, где-нибудь во Франции!
— А знаете, как копают во Франции? — вдруг подала голос начальница Эльвира. — Там ставят на раскоп большой ангар и проводят туда электричество, — и, помолчав, выпалила: — Гнуса там нет. Ни-ка-ко-го! А у нас — куда ни кинь, кругом леса с комарьём, тайга, одним словом. Ну-ка, Романова, раскрой планшет, покажи карту... Вот видите, всё топи, болота и леса. А в моём планшете нет отделения для карты. Может быть, мы с тобой поменяемся планшетами, мой новее?
— Нет, — буркнула Катя и отошла к костру.
Она присела на лавочку и, слушая песни о барабанщике-боге, о птице счастья, пососала ириску «Кис-Кис». Эльвира скомандовала: «Девчата, бегите, мойтесь, баня готова! Осторожнее там, не запачкайтесь!»
Баня представляла собой маленькую тёмно-коричневую, тесную и для одного человека, избушку, топившуюся по-черному. Внутри были зола в ведре с водой и сажа. Из-за едкого дыма девчонки мылись попарно быстро, стараясь не тронуть стены и потолок. Неуклюжая Катя прислонилась спиной к стене и сильно запачкалась сажей. Девчонка, с которой она зашла, выпорхнула из бани, пообещав принести ещё одно ведро воды.
— Из речки зачерпни! — попросила её Катя и высунула из избы голову.
— Смотрите, голая Романова угореть боится, — гитарист прыснул, и Катя, посмотрев на него, подумала: «А почему это я тебя на раскопе не вижу?»
— Что копаешь?! — закричала она ему. — Поди, золотишко нашел, а?
— Романова, ты почто голая горланишь? Сейчас как подойду, да и выведу тебя из бани, — громко ответила ей влюбленная в гитариста девица.
Катя с трудом дождалась напарницу, окатилась водой из ведра, оделась и, выскочив на полянку, опустилась без сил на траву. Завидев Эльвиру, хотела было её спросить: «Где другой раскоп?», но передумала, решив, что за этот вопрос можно остаться без зачёта по археологической практике.
Поздними вечерами она наблюдала за тем, как лежат на травке парами её сокурсники. То парни отворачиваются от льнущих к ним девушек, то девушки пытаются вырваться из мужских объятий. Катя была одна, и потому, что парней на всех девчонок не хватало, и потому, что не считала себя красавицей. Как-то папа ей сказал: «Сначала университет закончи, а потом целуйся», и это стало законом для неё на всю студенческую жизнь.
Она копала лопатой и ножом землю, перетирала её руками, относила в отвал, выбрасывала неинтересные находки — звериные кости. Она показывала их Льву Платоновичу: иногда он говорил, что она нашла резец белки, иногда заявлял, что, может быть, это клык зайца. Зубы он не брал. Он объяснял, что в местных подзолистых почвах лучше всех костей сохраняются зубы.
Однажды Катя откопала вещицу, от которой в восторг пришла сама Эльвира. Это была так называемая пронизка — карабин на ремень. На него можно было вешать мешочки, ножи, ключи и другие мелочи. Пронизка была необычной, из олова, отлитого в форме медвежьей головы.
— Вот он, пермский звериный стиль! — обрадовалась Эльвира, увидев находку. — Ну и повезло же тебе, Романова! Дала бы тебе полбанки сгущёнки, да ты в ней не нуждаешься.
Катя по наивности подумала, что раз уж ей, по словам Эльвиры, повезло, то под находкой в музее напишут: «Нашла студентка Романова Екатерина». Но позже она увидела в музее под пронизкой надпись: «находки экспедиции Савельевой». Пронизка на витрине сияла чистотой, блестела, и оказалась с тремя дырочками, символизирующими медвежьи ушки и рот.
Три недели кряду каждую субботу Катю посещали родители, и каждую субботу утром она находила «нож железный многофункциональный как колющий и режущий инструмент». Первому ножу она обрадовалась, как когда-то в детстве кукле. Побежала с ним к младшему научному сотруднику, и он сказал: «Ну, Романова, тебе повезло, это нож железный многофункциональный». Во второй раз она сама ему заявила: «Я нашла нож железный многофункциональный!» И он от удивления вытаращил на неё глаза: «Покажи». А посмотрев, выпалил: «Точно! Откуда знаешь?» — «Так вы мне сами так сказали про мой первый нож». — «А я забыл!» Катя расстроилась. Третьему ножу она не особенно обрадовалась; буркнула младшему сотруднику: «Нож из квадрата Б3». — «А, опять нашла? Давай», — сказал он. И она подумала, что он, наконец-то, запомнил её ножи. Она спросила ребят: не находил ли кто из них нож железный? Оказалось, что нет. Катя удивилась!
И Катя поведала об этом и папе, и маме, и сестре. Ещё она им всё про научных сотрудников как есть рассказывала. Дескать, по их мнению, самая вкусная еда — картошка и макароны, суп из пакетиков, а самая плохая— вареная перловка с червяками. Намедни дежурила по кухне с деревенской девчонкой Олей. Огонь развели, ведро над ним с водой подвесили. И пошли ко Льву Платоновичу за продуктами. Так он выдал перловку. Ольга заартачилась, мол, кашу варить не буду, эту крупу надо промывать пять раз, как это сделать в походных условиях, не знаю. А он ей говорит: «Я не выдам вам макароны! Их мало! Дефицит!» — «Нет! — не унималась Ольга, — вы мне сейчас дайте нормальную еду, а то перловкой мы в деревне только свиней кормим!» — «Как же это? — удивился Лев Платонович. — А я её ем!» — «Ну и ешьте на здоровье!» — выпалила Ольга, получив желанный пакет.
Катя готовить не умела, тем более на костре. Она работала по кухне под чутким руководством Ольги: носила воду, мыла песком ведро. В одном эмалированном ведре чего только у них не готовилось на двадцать человек! И каша, и суп, и чай. Однажды утром по пути на раскоп Ольга упала в глубокую студёную речку шириной в два метра и пошла обратно в лагерь мимо сооружённого ради смеха деревянного идола. Эльвира накинулась на неё. Оля промолчала. И уже вечером за чашкой чая на ветру она призналась Катерине в том, что у неё больные почки, и простудиться не имеет права, потому что у неё есть мама и брат, о которых надо заботиться. Ещё Ольга добилась того, чтобы в её палатке устроили деревянный настил для спального мешка.
Катя переселилась от Эльвиры в палатку к Ольге. Ночами дождило, намокали и прогибались от воды палатки, а гнус забирался не только под пологи, но и в спальные мешки. Катя, устав бить, мазала лицо антикомарином, который привозили Катины родители и которым она делилась с Ольгой. Обе засыпали только под утро. Ранним утром ребята лихо запрыгивали в бортовую военную машину и ехали на раскоп по непроходимой дороге. Парни шутили: «Романова, ты у нас святая, над тобой нимб из гнуса», «Романова, мы гнус терпим только из-за тебя», «Романова, ты что ешь, ириски? Вот гнус тебя и любит». За три недели Катя похудела, стала более гибкой, стройной, ловкой, волосы отросли и закурчавились.
В последний день раскопа Катя договорилась с родителями встретиться в бору, на выходе с лесной тропы на лесовозную дорогу. С нетерпением дождавшись конца рабочего дня, она спустилась по лесной крутой горке к речке, перешла её по берёзовым мосткам, прошла мимо деревянного идола, стукнула его как следует на прощание, надеясь на то, что завтра пойдёт-таки днем дождь и у ребят будет выходной. Выйдя на уже знакомую тропу, удивилась: перед глазами был чистый сосновый бор, на закате солнца он выглядел волшебным, лучи его освещали хвою молодых, здоровых сосен с красновато-серыми стволами, внизу под елями был толстый и плотный ковёр из белейшего ягеля. Катя шла по нему пружинисто, легко и быстро. Размышляя об итогах практики, решила, что работа местного археолога мало интересна, и что она с удовольствием покопала бы не русский, а французский город, где жили принцы и принцессы — люди, на которых она хотела равняться, на их честь и доблесть, щедрость и вежливость.
Вскоре она увидела молодых, полных сил, красивых и весёлых родителей.
— Ну вот, доченька! Наконец-то закончилась твоя практика, — вздохнула с облегчением мама, — а мы твоим товарищам продукты привезли: колбаску, сыр, бананы.
— Мама — это так здорово! Какие же вы догадливые! Это же настоящая роскошь в глухой тайге! Вот ребята обрадуются! — тараторила от счастья Катя.
По пути в город папа непрестанно балагурил, сквозь чистые окна машины Катя рассматривала пушистых красавиц — ели. При подъезде к городу пошёл дождь, и она пожаловалась родителям на его отсутствие во время раскопа, дескать, по правилам на раскопе в дождь не копают, а дождило только ночами. На полпути папа остановил машину около придорожной беседки, и Катя с удивлением посмотрела на лежавшие на столе ножи и вилки, о которых она не вспоминала три недели и пользовалась оловянной ложкой в таёжном краю.
— Папа, а ты что искал с вертолёта? — спросила она отца.
— Только твой лагерь, доченька.
— А мы искали, папа, не только Ягкар! А ещё что-то таинственное. Гитарист наш в другом направлении работал, видимо, в гротах могильник искал. Загадочный такой!
— А почему ты, доченька, так думаешь? — спросила мама.
— Провизию с собой таскал, сутки напролёт отсутствовал. Археологи ведь копают только поселения и захоронения, а поблизости поселений не было, кроме Няшабожа. Значит, он искал чью-то могилку.
— У тамошних старожилов в ходу легенда есть, что в одном из гротов есть клад золотопромышленников царских времен. Только гротов на Урале сотня, не меньше. И каждый год кладоискатели приезжают в Няшабож в поисках дарового золота, и археологи ведут в гротах разведку. Только каждый год люди пропадают в лесу, в болотах гибнут. Потому опасное это дело — искать сокровища в девственных горных таёжных местах, — сказал папа и улыбнулся: теперь дочь его была в безопасности.
Ночь без гнуса Кате показалась раем. Во сне она впервые в жизни выбирала президента и очень волновалась, боясь не успеть проголосовать.
Осенью Катя заметила, что ребята перестали смеяться над её старательностью в учёбе, стали внимательны и заботливы, больше обращались к ней с вопросами.
Сначала Катя удивлялась переменам, а потом поняла, что ребята на раскопе увидели в ней нормальную девчонку, с которой можно дружить, и это очень интересно им и даже полезно. Но романтичная Катя по-прежнему считала себя в их коллективе белой вороной.
Только тогда Катя ещё не знала, что у нее не только сбудется мечта покопать средневековый французский город, но она в нём будет ещё и жить всё лето, как на своей даче.
Редактор Анастасия Ворожейкина
Другая современная литература: chtivo.spb.ru