Вернёмся в Царское Село. И начнём с Ивана Пущина. 13-летний лицеист был «толст и красив» и с первых же дней пребывания в Лицее стал считаться одним из лучших учеников. Его отличали прилежание, благоразумное поведение, добродушие, «чувствительность с мужеством и тонким честолюбием», особенно же рассудительность, неизменная в обращении с окружающими вежливость и «приличная разборчивость и осторожность».
Подобное случается не часто: все, кто знал Пущина и во время учёбы в Лицее, и после, даже его идейные противники, отзывались о нём не иначе, как исключительно с уважением и симпатией. Достаточно привести два отзыва о нём:
«Где бы ни жил Иван Пущин, он был доступен каждому, кто искал человеческой доброты, сочувствия и помощи»;
«Хлопотал он за других всю свою жизнь».
Был он человеком до щепетильности скромным и честным. Имел непререкаемый моральный авторитет и был полнейшим альтруистом. Можно предположить, что именно это позже позволило ему стать декабристским «старостой» и распорядителем политической кассы взаимопомощи. Его равно принимали и те из декабристов, кто имел возможность тратить на себя, даже находясь в ссылке, по несколько десятков тысяч рублей в год, и те, кто вынужден был существовать семьёй на сто рублей в месяц. Вдова Н. Мозгалевского, научившаяся читать, считать и писать у покойного мужа-декабриста, писала Пущину: «Милостивый государь многоуважаемый Иван Иванович! Вы совершенно опровергаете русскую пословицу “сытый голодного не разумеет”».
Повзрослев, он был высок ростом, хорошо сложён. Большие выразительные сине-серые глаза его выделялись на спокойном лице. Про таких говорят — красив и духовно, и внешне. Велико искушение представить здесь ещё портрет, нарисованный женщиной, близко знавшей его на поселении. Он рисует ещё более обаятельный образ, пусть даже кто-то скажет, что политкаторжанин таким быть не может:
«Голубые глаза смотрели весело, светлые волосы никак не хотели лежать по указанию гребёнки, но, поднявшись над прямым лбом, перекидывались аркой вперёд, под широким носом светлые усы ложились на верхнюю губу тоже выгибом; из-за высокого галстука, небрежно повязанного, выходил широкий отложной воротничок рубашки».
Пушкин и Пущин жили в Лицее рядом: справа комната, над дверью которой была чёрная дощечка с надписью «№ 13. Иван Пущин», а слева — «№ 14. Александр Пушкин». Пущин — тоже москвич, на год старше Пушкина. Вместе посмеялись над несчастливым номером комнаты Пущина. Позже всю жизнь подписывали письма друг другу лицейскими номерами. Для обоих номера — игра, шутка. Начальство же вовсе не в шутку, а всерьёз любило выстраивать их сообразно успехам. В этом лицейском рейтинге номер первый — попеременно Горчаков или Вольховский. Пушкин шёл то 18―19-м, то 23-м, а нередко и ниже: 26-м, 28-м (из 29 лицеистов).
Надо признать, учеником он был и впрямь посредственным. Но эту табель рангов лицейская вольнолюбивая братия решительно отвергала. К слову, Дельвиг учился тоже плохо — по всем предметам в числе последних. Кому-то покажется странным, но при склонности к литературе и русскому языку особых успехов даже по этим предметам не было. Ничего удивительного, это Пушкина и Дельвига сблизило. Однако из лицейских поэтов Дельвиг был едва ли не самым успешным. Публикации его стихов рано появились на страницах литературных журналов. В среде товарищей и у администрации его репутация как сочинителя была столь высока, что кантату на окончание Лицея поручили написать именно ему. Так что сойтись им обоим, как говорится, сам Бог велел.
Из воспоминаний Пущина, спальни которых разделяли тонкие перегородки, не доходившие до потолка:
«Я, как сосед (с другой стороны его [Пушкина] нумера была глухая стена), часто, когда все уже засыпали, толковал с ним вполголоса через перегородку о каком-нибудь вздорном случае того дня… Вместе мы, как умели, сглаживали некоторые шероховатости, хотя не всегда это удавалось. В нём была смесь излишней смелости с застенчивостью, и то и другое невпопад, что тем самым ему вредило. Бывало, вместе промахнёмся, сам вывернешься, а он никак не сумеет этого уладить. Главное, ему недоставало того, что называется тактом».
Даже самые доброжелательные из лицеистов не могли в дальнейшем не упомянуть глубокой ранимости Пушкина, легко переходившей в дерзкое и вызывающее поведение. В нём будет постоянно сочетаться несочетаемое: жажда нежности и внезапные капризы, упрямая вздорность. Кажется, первым это подметил, ещё в 12-летнем Пушкине, именно Пущин и честно сказал о присущем тому сочетании разных внутренних двигателей:
«Случалось точно удивляться переходам в нём: видишь, бывало, его поглощённым не по летам в думы и чтения, и тут же внезапно оставляет занятия, входит в какой-то припадок бешенства за то, что другой, ни на что лучшее не способный, перебежал его или одним ударом уронил все кегли».