Я давно думаю вот какую мысль. На уроке литературы сталкиваются трое: писатель (как правило, в виде книги, ибо уже помер), учитель литературы, он же я (пока жив, но условно) и ученик (живее всех живых). Я представляю интересы писателя, ученик — свои. А кто представит мои интересы и потребности?
Вот некий мальчик Вася не прочитал, к примеру, Гоголя. Сказав, что ну его вашего Гоголя, мне скучно, я не буду. Кто бы должен обидеться? Гоголь. Это ж его не читают. Но Гоголь обидеться не может в силу понятных причин. Кто же обижается? Я. Почему я-то? Я не писал «Мертвые души», это не меня мальчик Вася шлет, это не я скучный.
Почему же я обижаюсь?
И обижаюсь ли я — или испытываю какое-то другое чувство, когда слышу отказ мальчика Васи читать? Может быть, это вовсе не обида? А, скажем, тревога: если мальчик Вася не прочтет книгу, то, получается, я не справился, я плохой учитель. А у коллег прочитают, значит, они хорошие…
Я тревожусь, что мое реноме, мой авторитет в глазах других пошатнется. Или, скажем, злость: мальчик Вася заставляет меня больше работать, потому что мой урок, приготовленный с расчетом на то, что все прочли, летит в тартарары и я должен выдумывать что-то другое – для непрочитавших.
Вот, у меня, оказывается, есть свои потребности: чувствовать себя уверенно, быть довольным своей работой, реноме и зарплатой, с радостью смотреть в будущее, где меня будут окружать люди, прочитавшие важные для меня книги и говорящие со мной на одном языке.
Но как эти потребности связаны с Гоголем? И почему за непрочтение Гоголя мальчик Вася получает от меня? Он чувствует тут какой-то подвох. Гоголь мне не родственник, мы вообще с ним незнакомы. Чего я за этого Гоголя так бьюсь?
А бьюсь-то я за себя. Только мальчику Васе об этом не сообщаю. Не скажу же я ему: «Я ставлю тебе двойку за то, что ты не прочел «Мертвые души», потому что я хочу чувствовать себя хорошим учителем, а ты своим нечтением этого мне не даешь сделать».
А может, и надо именно так говорить, а не, например, «ты должен прочесть «Мертвые души», потому что все культурное человечество прочло эту великую книгу»?
Короче говоря, на уроке идет постоянная битва на троих в условиях невыясненных отношений между этими троими. Особенно между учителем литературы и автором. Автор никому из нас, учителей, не давал патента и поручительства его представлять.
Более того, боюсь, что, посмотрев на нас, учителей, автор бы бежал прочь крупной рысью. Но, по счастью, автор не бежит, а лежит в земле сырой, и мы можем представительствовать за него без всякого его одобрения – и не разглашая тайну о том, что представительствуем мы за самих себя.
Ну и что же делать в такой странной ситуации?
А вот что.
Мне помогла выбраться из мыслительного тупика книжка Маршалла Розенберга «Ненасильственное общение. Язык жизни».
В ней на простых примерах человек, коммуницирующий с другим человеком, обучается четырем простым (на самом деле, сложным) шагам: наблюдать (и отделять наблюдения от оценок и интерпретаций), замечать и выражать словом чувства (не путая их с мнениями и выражая их точно), осмыслять потребность (которая стоит за этим чувством и ждет своего удовлетворения) и формулировать просьбу (конкретную и исполнимую), которая приведет к удовлетворению потребности.
Типичное высказывание такого рода (мать вернувшемуся поздно ночью сыну): «Ты пришел сегодня в полночь, твой телефон не отвечал (наблюдение), и я очень сильно беспокоилась и не могла найти себе места (чувства). Мне хотелось бы быть уверенной в том, что с тобой все в порядке, и лечь спать не позже 11-ти (потребность). Пожалуйста, в следующий раз будь дома пол-одиннадцатого, а если задержишься — будь на связи (просьба)».
Такая стратегия ведет к лучшему пониманию друг друга и разрешению конфликтов (множество примеров приведено в книге Розенберга), а не к блокировке понимания и умножению взаимных страданий.
И вот намедни я воспользовался этой стратегией, когда очередной мальчик — на этот раз Антон — заявил мне, что не будет читать «эти ваши» «Мертвые души» (хотя они вовсе не мои).
Вот что я по размышлении написал мальчику Антону в чатик вотсапа: «Антон, я осознал, что для меня означает твой отказ читать «Мертвые души». Я испытываю легкую грусть и сожаление оттого, что не смогу поговорить с тобой на темы, поднятые в этой книге, и вынужден буду искать для этого других собеседников. А поле для нашего общения сузится. Что, повторяю, грустно, потому что мне нравится с тобой общаться и я хотел бы, чтобы это поле только расширялось в дальнейшем».
Через минуту я получил такой ответ: «Да читаю я ваши «Мёртвые души». И специально дочитаю, чтобы наше поле общения расширилось».
Я решил закрепить внезапный успех следующим сообщением: «Я со своей стороны могу тоже что-нибудь прочитать, если у тебя есть потребность через это больше общаться».
Мальчик Антон тут же откликнулся: «Я подумаю». И через 10 секунд: «Технический синтаксис к С++ почитаете?»…
Прошло несколько дней, и я получаю от мальчика Антона вопрос: «А какого числа мы идем в театр на «Мертвые души»? А то мне три главы осталось, хочу успеть дочитать. Правда, я так ни разу и не улыбнулся».
«Ты не один, зайчик, — ответил я ему. — Пушкин тоже сказал, читая первые главы: «Боже, как грустна наша Россия» (о том, что он ржал и бился, я умолчал, чтобы упрочить связь мальчика Антона и Пушкина».
«Мило», — скупо ответил мне мальчик Антон.
И еще через три дня я увидел в вотсапе вот что: «Да, кстати, Гоголь заставил меня улыбнуться. Знаете где? Отгадайте». Я поотгадывал, конечно, но тщетно. Оказалось, вот где: «Нет, барин, как можно, чтоб я опрокинул, — говорил Селифан. — Это нехорошо опрокинуть, я уж сам знаю; уж я никак не опрокину. — Затем начал он слегка поворачивать бричку, поворачивал-поворачивал и наконец выворотил ее совершенно набок. Чичиков и руками и ногами шлепнулся в грязь. Селифан лошадей, однако ж, остановил, впрочем, они остановились бы и сами, потому что были сильно изнурены. Такой непредвиденный случай совершенно изумил его. Слезши с козел, он стал перед бричкою, подперся в бока обеими руками, в то время как барин барахтался в грязи, силясь оттуда вылезть, и сказал после некоторого размышления: «Вишь ты, и перекинулась!»».
«Очень крутое заигрывание со мной было, я попался на удочку», — прокомментировал присланный отрывок мальчик Антон.
Почему же я так доволен?
Ведь он попался на удочку не мне, а Гоголю? А?
Если вам интересно читать про школьные уроки словесности, следить за тем, как современные дети читают классические произведения, подписывайтесь на мой канал.
В следующий раз поделюсь, как интересно проходят уроки литературы в моем классе.