А утром я пошла на завтрак. Вот это был шок! Это был не протезный завод, это было одно из отделений ада! Мимо меня в столовую катились коляски, шли на костылях, были даже те, кто катался на досках с роликами, как после войны, и это были только мужчины до тридцати лет, женщин было только пять. Я смотрела на весь этот ужас, и понимала, что я счастливая, у меня нет только ОДНОЙ ноги! Таких счастливцев были единицы, их можно было пересчитать по пальцам одной руки. Шла война в Афганистане, и большинство тех, кто шёл и ехал мимо меня по коридору, были оттуда.
Почти все были молодыми совсем, до 20, у меня дух захватывало от их травм. Ну было понятно, что травмы не мирного времени, потому что это были бомбы, осколки, гранаты, не вовремя взорвавшиеся, и лишившие человека двух, а бывало и трех конечностей. Это были не вовремя залечённые раны, закончившиеся гангреной, и воспалением, это было истерзанное войной тело, молодое тело, которое так и не успело стать взрослым, но уже стало искалеченным. Я смотрела, и наверное бы заплакала, только уже полгода как разучилась плакать, и я просто смотрела.
И мне предстояло в этом жить, на это смотреть, и с этим смирится. Первый день я даже в туалет старалась бегать с бешеной скоростью, и по сторонам не смотреть, я выходила из палаты, останавливала взгляд на двери туалета, и не отводила его от этой двери пока шла по коридору, потому что даже мне, после железнодорожной травматологии, было страшно и больно смотреть на все это. Даже мои соседки, которые после полиомиелита, вызывали в моей душе такое сострадание и жалость, что я готова была выполнять их желания круглые сутки . Ведь им, для того, чтобы встать, приходилось запаковывать себя в держалки, и на это уходило минут тридцать. А потом идти, опираясь на держалки и костыли, по другому было невозможно.
В общем, протезный завод медленно и уверенно ломал мои мозги. Я наконец то до конца начала осознавать, что у нас поломаны не только тела, но и мысли у нас перестроились, потому что со старыми мозгами новое, поломанное тело не уживется. Тихо и осторожно я начала смотреть вокруг, я осознавала тяжесть травм и последствии этих травм, и действительно, осознавала себя счастливой, потому что только мы с Майкой были с такой простой ампутацией. А ещё меня поражало то, что все эти мальчики, исковерканные войной, смеялись, шутили, и дурачились, а мне казалось, что они должны были вечно скорбить и плакать. О себе, о своих конечностях, о той жизни, которую они потеряли на войне.
И наконец, привыкнув к своему окружению, я начала наблюдать, как эти люди осваивают протезы. А ведь некоторым приходилось осваивать по три сразу. Это тяжкий и великий труд. Вот там поневоле вспомнишь фразу Маяковского:"Гвозди бы делать из этих людей, не было б в мире крепче гвоздей". Те протезы очень отличались от современных. Отличались всем, конструкцией, материалами , весом. Для того, чтобы пойти на них, кроме внутреннего стержня, требовалась ещё и огромная физическая сила. Мой первый протез весил 7 кг. А если их два? Да вдогонку ещё протез руки?
И пока мне делали протез по замерам, я училась терпению и упорству, у тех, кто осваивал эти протезы. Самые упорные и мотивированные весь день проводили в коридоре. Падали, хромали, ушибались, но продолжали. Я тогда ещё не знала, как это сложно, сколько требуется на это силы, я просто наблюдала, иногда помогала. Я уже не боялась их, они были такого же возраста, как я, и я с трудом, но поняла это. Все равно на них больно было смотреть, и осознавать, что дальше вот такая жизнь, с тяжёлыми протезами с каждодневным преодолением себя, с внутренним стоном. Но на себя я это не примерила, видимо потому что ещё как птица, летала на костылях.